Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

– Хорошо, а я отдам тебе нож, – впервые он услышал её голос.

На свидание она не пришла.

Поезд шёл быстро, покачивало.

Женщина поглядывала на мятую кружку, медленно подвигающуюся к краю стола…

Очевидно, она уже была матерью. Шею ниткой опоясывали две тонкие складки, и в повороте головы под фарфоровой челюстью мягко выступал второй подбородок.

Она глянула сбоку, вопросительно и несмело…

Под щетиной у него заострились желваки. Сузив волчьи глаза, чуть влажные, будто в них сквозил степной ветер, он смотрел на неё то ли отрицающе, то ли неверяще, – и затылок у него дрожал…

И она потупила взгляд с грустной и понятливой улыбкой женского разочарования. Стояла, стояла, глядя на кружку…

– Ну тогда… – и нерешительно положив на его грудь ладонь с подрезанными ногтями, чуть помедлив – послушав его тело рукой – боязливо скользнула ею за борт куртки, к татуированной груди, неумело расстёгивая пуговицы.

– Милый, сколько!.. – в мгновенном забытьи, закатно смежив глаза, съезжала липучими губами от груди к животу, к белому шву аппендикса, – ведь можешь…

Оседая, он медленно разворачивал ладони, как перед выходом в ухарский пляс, а затем погрузил их в гущу волос, неторопливо потянул вверх послушную голову, губами нашёл дрожащие, будто в мелких рыданиях, губы…

Потом он лежал на своей полке. До боли упирал подбородок в плавающие хрящи ладоней, глядел сквозь решётку в окно коридора. Шторы до вечера приоткрыли. В окне под бугром виднелись крыши деревни. С бугра, как оборванный волхв, тянулся к небу жилистый тополь, и на отшибе лихо отплясывала избёнка…

К Курганову подошёл сержант. Стройный, аккуратно причёсанный, оценивающе глянул исподлобья, подал дорогой для зэков набор – две никелированные авторучки.

Большими пальцами, в серебристой испарине, Курганов вынул из футляра и развернул крошечную записку, написанную старательным почерком:

«Пиши: Светлые Поляны. Ларина Марья Васильевна (мама).

Кто ты?..»

Вагоны шли пунктиром сквозь осеннюю рощицу, серебряно-золотую.

Везли воров и насильников.

И за окном по ходу движения, мелькая между стволов большими подошвами, бежали два долговязых подростка с баяном. Следом, маша кулаком и кашляя, шибко ковылял хромоногий дядька.

1991

Призрак поцелуя

На Крещенье в просторной бане Виктора Крюкова людно. Собрались друзья-гуманитарии почесать языками. Пожилой канадец российского разлива Евгений Маркин. Лариса Ратнер, бальзаковская дама, владелица литературного сайта и неплохого критического пера. Её молодой любовник поэт Громков. И Володя, аспирант истфака, племянник жены Крюкова, которая в эти дни лечилась в санатории.

В парилку отправлялись по очереди, принимали душ, обматывались простынями и выходили к столу. Виктор Крюков имел под Москвой небольшое издательство, друзей встречал хлебосольно, да и гости приезжали не с пустыми руками.

– Впервые увидела ночь на Крещенье, – рассказывала Лариса, сидя в белом коконе из простыни. – Сколько эмоций, пожеланий кругом! Избушка на курьих ножках прямо на льду. Менты в ушанках топят печурку. Под шатрами купели-иордани. Мы побегали вокруг для согреву, набрались смелости и пошли. Окуналась, думала на второй раз духу не хватит. Чудо! Хватило и на второй, и на третий, и фотоаппарат не нужен! Убивать волшебство холодными вспышками?!. Вышла, коленочки ледком стянуло, но жарко, даже одеваться не хочется, лёгкие как вдвое увеличились, а воздух свежий, ум-м-м!

– Да уж… – поддержал её Громков. – Мы в Мураново припарковались. Усадьба Тютчева, святой источник. Машины оставили, пошли. Мне страшно, а приятель всё спрашивает, знаю ли я наизусть «Отче наш». Там прямо в срубе купель. От воды валит пар, минус 28. Первым идёт приятель, за ним я. Жутковато. И вот вхожу в воду: «Иже еси на небеси, да святится имя твое…» А после воды жарко. Пьём чай.

Евгений Маркин с тонким, точёным лицом и густой прядью седых волос заметил:

– Сказано было: «Идущий за мною сильнее меня». Но не сказано: и припаркуется он в отдалении, чтобы дальше идти самому.

Лариса сощурилась на него:

– Христианин вас бы понял.

Громков, сидевший напротив неё, посмотрел туповато:

– Получается, я не христианин. Не понял ни самой фразы, ни к чему она.

– Я тоже, – сказала Лариса, она недолюбливала Маркина, и теперь то ли съязвила, то ли призналась, что на самом деле не поняла.

– Особо и ни к чему, – Маркин любил поспорить, а больше блеснуть эрудицией. – Получается смешным это смешение времён, обычаев, веры и развлечения. Особенно забавно название: «иордань». Мне кажется, во всём этом гигантская профанация. И когда ко всему этому добавилось «припарковались невдалеке». Тут уж всё, гасите свечи! Ну, представьте Иоанна: вот он стоит и видит, как Христос паркуется невдалеке. И произносит: «Идущий за мною сильнее меня!»

– Развлечение абсолютно пошлое. И профанация, – протянула Лариса и глянула на Евгения. – Как вы удачно зашли со своим дёгтем. А то бы мне и в голову не пришло.

– Ну чего вы? – ответил Евгений. – Да это же абсолютно несерьёзно! Зимнее развлечение. Кто-то поздравляет друг друга, кто-то сооружает шатры, кто-то торгует горячительным. Ничего личного! Профанация – она… как сказать… глобальна, что ли… Всё вместе. Премьер, стоящий со свечкой, «перекрестивший партбилет»… Взорванный и восстановленный храм. Ничего личного, честное слово.

И мне как неверующему, эта профанация не оскорбительна. Она есть просто какое-то грандиозное смешение стиля. Неужели не чувствуете?

– Да, всё вокруг несерьёзно, – съязвила Лариса. – Никто горячительным не торговал. Это преступно! Я не воцерковленный человек, но всё же предполагаю, что вода в Крещенскую ночь, возможно, обладает особыми свойствами. Врачующими. В том числе и духовно. Людей неподготовленных. Не спортсменов, не моржей… Откуда, – она слегка прищурилась, – в вас это стремление во всём видеть если не «происки Кремля», то проекцию «подсвечников» – правителей, кладущих лицемерные кресты и поклоны? Это стремление всех загонять в ту модель… которая существует только в вашем сознании? Вы беспрестанно язвите там, где вам не дают ни малейшего повода. Но вы всё равно найдёте, выхватите из контекста и низведёте до идиотизма два слова. Если повезёт, – целую фразу. Я фигею с вас, чесслово…

– Тут есть два аспекта, – сказал Маркин непоколебимо. – Крещенская вода и происки Кремля. О воде. А скажите, пожалуйста, по какому календарю вода имеет свои свойства? Она что – знает, как именно устроен календарь? И о високосных годах знает? О Кремле. Конечно, не происки. Гораздо хуже. А про издёвку, вы, видимо, правы. Я-то по глупости считал, что подключаюсь к общему веселью. Прошу прощения.

– А как