Избранные произведения. Том 3 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов
– Сестричка! Не забудьте нас-то… не дайте живьём сгореть! – просили оставшиеся.
Дым разъедал глаза, трудно было дышать. Двигаясь вдоль стен, они ощупью проверяли кровати. Не найдя раненого на одной, они пробирались к следующей. Если поднять больного было не под силу, они волокли его на одеяле по полу.
Один за другим подоспевали к ним на помощь другие работники госпиталя. Появились пожарные добровольные дружины, скорая помощь. Вскоре раненые оказались вне опасности. Теперь пожарники занялись только тушением огня, а санитары и дружинники откапывали заваленных обломками.
Убитых относили в сторону, оставшихся в живых отправляли в перевязочную или в операционную. Немного отдышавшись на свежем воздухе, переменив халат, Мунира тоже пошла в операционную.
Тем временем не переставали прибывать раненые и с переднего края. Мунира оперировала в сосредоточенном молчании, лишь изредка бросая название необходимого инструмента, – так работал когда-то, ей на удивление, Степан Гаврилович.
Работа требовала огромной затраты душевных и физических сил. Даже в те короткие перерывы между двумя операциями, когда Мунира отдыхала, чтобы помыть руки и сменить перчатки, её мысли ни на минуту не отрывались от операционного стола.
Она вышла из операционной вместе со всеми, когда в приёмном покое не осталось ни одного раненого, требующего сколько-нибудь срочного вмешательства хирурга. Шатаясь от усталости, она добралась до дежурной комнаты и только там, поддавшись наконец свалившимся за день переживаниям, упала лицом в подушки, чтобы скрыть неудержимо хлынувшие слёзы. Боль за погибших под обломками раненых разрывала сердце, – они ведь уже выздоравливали!..
В этот момент дверь приоткрылась.
– Мунира Мансуровиа, быстрее! К нам товарищ Жданов приехал!
Мунира была уже в первой палате, когда туда вошёл Жданов и с ним несколько военных в наброшенных поверх шинелей халатах. Их сопровождал главный врач.
Андрей Александрович интересовался, как лечат, как ухаживают, как кормят, нет ли со стороны больных жалоб на обслуживающий персонал. Он расспрашивал, когда и где ранен, есть ли у раненого семья, где она живёт. Мунира видела, как он внимательно смотрел в глаза, слушал бойцов, когда те говорили.
Многих ленинградцев он узнавал в лицо, обращался к ним прямо по фамилии. У одной койки Жданов задержался несколько дольше. Наклонившись, он пристально посмотрел в опухшее лицо лежавшего на ней больного. Этого раненого привезли только вчера утром, а после обеда он чуть не погиб под обломками. Его откопали в бессознательном состоянии. Андрей Александрович сделал шаг вперёд и нагнулся над больным. Мунира услышала его взволнованный, отеческий голос:
– Николай Николаевич… дорогой…
Больной открыл глаза и, узнав товарища Жданова, сделал попытку подняться. Андрей Александрович мягко удержал его:
– Не надо, не надо, дорогой… нельзя.
Андрей Александрович присел у койки. Больной, едва шевеля запёкшимися губами, еле слышным голосом сказал:
– Задание партии выполнили…
– Знаю, знаю. – Андрей Александрович поправил ему подушку. – Не нужно ли вам чего-нибудь, Николай Николаевич? Как чувствуете себя?
– Спасибо, Андрей Александрович.
Андрей Александрович осторожно пожал руку больного, бессильно лежавшую на груди, и, пожелав скорого выздоровления, поднялся со стула.
Мунира почти перестала дышать, когда Андрей Александрович подошёл к бойцу с ампутированной ногой, около постели которого её застал сегодняшний артобстрел.
– Товарищ Дубов? Вы на ледяной трассе работали?
Больной с удивлением посмотрел на Жданова, – ведь до этого Андрей Александрович видел его всего только один раз, почти год назад, когда он, Дубов, на своей машине по только что проложенной через Ладогу ледяной дороге, сквозь снега и метели, пробрался с продуктами в осаждённый Ленинград.
– Так точно, товарищ Жданов, сержант Дубов, – сказал он, и Мунира увидела, как здоровой ногой он приподнял одеяло, чтобы товарищ Жданов не заметил пустоты. – Работал на «дороге жизни».
– А до войны где работали, товарищ Дубов?
– Я не здешний, товарищ Жданов. Я из Омска.
– И семья в Омске? Письма получаете? Не нуждаются ли в чём-нибудь? Как у вас с жильём?
От этих простых, житейских вопросов Дубов совсем растерялся. Разве мог он думать, что руководитель ленинградских большевиков, член Военного совета фронта товарищ Жданов будет так подробно расспрашивать о жизни рядового солдата, шофёра? У Дубова с квартирой действительно было плоховато. Обещали квартиру в новом доме. Дом уже строился, Октябрьские дни метили провести на новоселье. Но началась война, и стройку приостановили. Правда, жена писала, что дом всё же достроили, но вселили туда военных и эвакуированных. Не задай товарищ Жданов этого вопроса, разве Дубов посмел бы заикнуться об этом в такие дни, когда в Ленинграде рушатся десятки домов и люди остаются без крова, гибнут под обломками?
Андрей Александрович, слушая его, приказал адъютанту записать адрес.
– Не беспокойтесь, товарищ Дубов, вашей семье дадут квартиру в новом доме. Поправляйтесь скорее.
В палату, видимо, ничего не зная, вошёл выздоравливающий, в синем халате, с коротко подбритыми соломенного цвета усами, и о чём-то громко и возмущённо заговорил. Но, узнав Жданова, обернувшегося на голос, запнулся на полуслове и стал «смирно». Андрей Александрович подозвал его поближе. Тот быстро подошёл, остановился в трёх шагах и чётко отрапортовал:
– Мичман Шалденко.
Шалденко, тот самый мичман Шалденко, который в начале войны, вместе с Верещагиным и Урмановым плавал на подводной лодке, а потом, раненый, остался в мурманском госпитале, отважный Шалденко, стоял теперь красный и совершенно растерянный.
– Продолжайте. Чем вы недовольны, товарищ мичман?
Шалденко шумно передохнул.
– Чем я могу быть недоволен? Всем доволен, товарищ член Военного совета. И за лечение и за уход спасибо. Но… – Он ещё раз вздохнул и сбивчиво продолжал: – У меня, говорят, половины лёгкого не хватает. Так разве ж это помеха, чтобы бить фашистов? Для этого и одного баллона воздуха вполне достаточно. Я и с покалеченным лёгким переживу всех фашистов.
Мунира покраснела и готова была сквозь землю провалиться. Это она оперировала Шалденко. В тревоге
