Человек, который любил детей - Кристина Стед

Вам бы там понравилось. Конечно, интеллектуальная атмосфера оставляла желать лучшего, но это, скорее, мои проблемы. Со времени нашего возвращения погода несколько улучшилась: теперь почти всегда деньки ясные, солнечные, но, к сожалению, пока еще не теплые. Как по мне, так мы вернулись слишком скоро. Как и прежде, раз в неделю я езжу верхом, и теперь сельская природа вызывает у меня глубокий интерес. По вашему совету я выбираю одно дерево и изучаю его. Сейчас это чудесное тюльпанное дерево – Liriodendron tulipilera. Полагаю, я выбрала его потому, что оно восхитительно прекрасно – или же потому, что у нас оно издавна считается «деревом свободы». С Юга привозят нарциссы и гиацинты. Вы, я знаю, Юг не любите из-за того, что там процветает расизм, но Юг – часть нашей славной страны, а значит, он все равно такой же славный. Я встречала стаи кедровых свиристелей (Bombycilla cedrorum) и, конечно же, миллионы соек и дроздов (выражаясь не по-научному) и еще много-много разных птиц, державших путь на север. Они так легко летают. Как бы я хотела иметь домашнего питомца; тогда бы я не чувствовала себя столь одинокой. Я завидую вам: у вас в Тохога-Хаусе такое чудесное собрание животных, и мне, конечно, хотелось бы как-нибудь взглянуть на них. Когда меня гнетет уныние, я иду в зоопарк, как вы и советовали. И вы абсолютно правы! Настроение сразу поднимается. На днях я нашла древесную лягушку (Rana sylvatica), и моему восторгу не было предела. Сначала я услышала характерное трескучее кваканье, а потом увидела ее саму – серовато-бурое существо. У нас здесь весна. У меня сейчас много хлопот: один из детей заболел. Нагрузка большая, но я почему-то не худею. По-прежнему в теле, и, боюсь, это первый признак того, что в будущем я еще больше растолстею. Однако не исключено, что тяжелый труд – наведение порядка в доме и размышления о высоком – позволит мне немного сбросить вес. Да, я серьезно увлечена живой природой, совершенно иначе воспринимаю окружающее, у меня расширился круг интересов. Благодаря вашим наставлениям я полюбила природу, по-настоящему полюбила. Раньше любование природой было для мне просто одним из обычных занятий. Так здорово осознавать, сколько всего любопытного есть на белом свете.

Искренне ваша,

Джиллиан Робак

Письмо Джиллиан потрясло Сэма. Он как будто проснулся и увидел, сколь интересен этот молодой незамутненный ум, взывающий к нему из темного невежества старого дома, покрытого плесенью предрассудков и копотью табачного дыма, свежий ум, искренне верящий в его, Сэма, идеалы. Он был убежден, что сумеет помочь девушке, находящейся в самом начале самостоятельного жизненного пути.

Сэм два-три раза перечитал все письма, но свинцовый воздух давил на него, и он, выключив свет, залез под москитную сетку и лег на подушку. В считаные минуты он уже обливался потом: кровь лихорадочно пульсировала в жилах, голова едва не лопалась от боли. За окном гомонили птицы, щебетали и ссорились, отвоевывая себе места на деревьях, заборах и телефонных проводах за калиткой. Каждый вечер они устраивались спать на проводах, не оставляя на них ни дюйма пустого места, некоторые даже забирались на спины своих сородичей. Когда протягивали новый провод, на нем мгновенно появлялись мириады городских птиц. По ночам никогда не бывало тихо, даже в этом респектабельном квартале. Порой кто-нибудь из многочисленных сингапурских бездомных и голодных, обитавших на зловонных улицах города, непременно случайно забредал в маленький европейский район.

* * *

Сэм проснулся через час или два. В глазах ощущалось жжение, в голове стучало, хотелось плакать от непрекращающейся боли и изнуряющей жары. Если б можно было подняться куда-нибудь повыше, ему стало бы легче. Не желая никого тревожить, Сэм сам пошел налить себе воды со льдом. Отыскал кухню, где стоял холодильник. Открыл его и какое-то время постоял перед распахнутой дверцей, наслаждаясь хлынувшим на него потоком холода. Немного освежившись, он вернулся в постель. Однако пропахшая потом мокрая подушка и влажные простыни ко сну не располагали. Он открыл шкаф, достал саронг, который обычно надевал, когда садился что-то писать, обмотал этот длинный кусок красно-черно-желтой льняной ткани вокруг пояса. Его окутал затхлый запах никогда не просыхающей одежды и плесени. Всепроникающая разрушительная размножающаяся природа, от которой невозможно было избавиться, превращала человека в смехотворное чучело.

Раскрасневшийся, с широкой мускулистой грудью, лишенной волосяного покрова, он сел за стол. Наготу его прикрывала лишь полоса ткани, обмотанная вокруг бедер. Несколько минут он обмахивался, подпирая голову одной рукой, затем вздохнул, придвинул к себе пишущую машинку и начал печатать. Быстрый стук клавиатуры сливался с шумами ночи.

«Сингапур, – писал он, – двенадцать часов ночи в Геенне Огненной».

Дорогая Лулу!

Сегодня вечером Лай Вань Ху принес мне пачку писем из дома, из которых я узнал все ваши последние новости.

И я говорю не про Джорджтаунский отчет и историю про просыпающихся змей – это действительно новость. Все, что связано с Матерью Природой, которая всем нам мать, – это новость, и вы, я знаю, это понимаете. Уже хорошо.

А теперь кое-что для тебя, Лулушка, ибо ты всегда любила ужастики. Так вот слушай. Я посетил один буддийский храм на окраине Сингапура, и хотя, по местным понятиям, я – неверный, меня они встретили приветливо, потому что у входа я пожертвовал им нужную сумму денег и взял у них святой воды. Это удивительный храм, в нем есть изображения множества языческих богов, совершающих страшные деяния, равно как подлинно человеческие, так и подлинно божественные, если верно утверждение о том, что мы, люди, настолько жалки сами по себе, что созданы по образу и подобию богов, например, обманываем, деремся, строим жуткие гримасы, когда чем-то недовольны. Одну стену украшает бросающая в дрожь картина, на которой показаны страдания проклятых и изощренность ада, и, скажу тебе, показано умело. Художник, вне сомнения, мужчина (впрочем, в этом краю, где женщины находятся на положении домашних животных, других не бывает), и сама картина призвана задобрить бога-мужчину. На ней изображены две женщины, выказавшие непослушание мужьям. Они привязаны к скамье, и два демона (демоны-мужчины, разумеется) отрубают им головы. В принципе, у одной голова уже снесена и повешена на стену, а у второй вот-вот отрубят. По сути, это история о Синей Бороде на буддийский лад. А какие выражения на лицах этих женских голов! Я заметил, как одна китаянка, рассматривавшая картину, побледнела донельзя – ее лицо приобрело неестественный цвет слоновой кости, – посему я предположил, что муж этой женщины, стоявший рядом, возможно, привел ее в этот храм из