Избранные произведения. Том 5 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов
– «Максимка», друзья мои, штука опасная, точь-в-точь, как моя жена: если начнёт отчитывать – близко не подходи.
Теперь Газинур чувствовал, что он стал как-то ближе к тому безногому пулемётчику, о котором рассказывал Гали-абзы, к матросу, который прибыл в Бугульму от Ленина. И это сознание, что он стоит в одном с ними ряду, не покидало его в самые трудные моменты боя, прибавляя ему силы. А трудных минут за эти два года было немало. Он прошёл через полосу мучительных отступлений, видел в огне и пламени родные города и сёла, молчаливую скорбь стариков и старух, плотной стеной стоявших у обочин дорог, по которым они уходили на восток, испуганный плач детей. А вспомнить, сколько потерял он за это время друзей, – одних похоронил, от иных и костей не осталось, кого проводил в медсанбат, надеясь увидеться снова…
Как-то днём Газинур натолкнулся в траншее на Володю Бушуева. Вот чей это был голос, услышанный им ночью на переднем крае, когда Газинур отправлялся в свою первую разведку. А год спустя в дивизионный медсанбат перевелась Екатерина Павловна.
В одной пулемётной роте с Газинуром оказался и тот самый Морозов с соломенными усами, который спас от смерти его брата. Как и Газинур, он не смог после ранения вернуться в разведку. Нередко приходилось встречаться Газинуру по долгу службы и со своим прежним командиром – арагацким орлом Григорьяном, ставшим теперь уже старшим лейтенантом.
Вернувшись же после последнего ранения из медсанбата, Газинур встретил среди бывших своих товарищей разведчиков старшину Забирова, которого уже потерял надежду когда-нибудь увидеть в живых…
Осенью 1943 года полки дивизии, преследуя отступающего врага, вышли на реку Ловать между Старой Руссой и Великими Луками. Здесь они на некоторое время задержались – сильно отстали тылы.
Газинур набрал прямо из речки полную каску воды и, держа её обеими руками, широко расставив ноги, пил. Стекавшие с каски капли воды падали на деревянную ложу висевшего на груди автомата. Ветер играл накинутой на плечи плащ-палаткой.
Напившись, Газинур надел мокрую каску на голову. Потный, разгорячённый, он долго смотрел на тот берег извилистой неширокой Ловати.
– Товарищ командир, может быть, с разбегу перепрыгнем ещё и через Ловать, – не то всерьёз, не то в шутку сказал он, блеснув своими чёрными глазами.
Приказа о переправе через реку не было. Противник заранее создал на противоположном берегу сильные оборонительные сооружения, успел подтянуть свежие силы.
– Не спеши, ефрейтор, – хладнокровно осадил его командир. – Зарывайся-ка получше в землю, пока шальная пуля не продырявила тебе голову.
Газинур рукавом вытер пот со лба.
– Ничего, дойдём и туда! – сказал он, бросив взгляд на заросший лесом противоположный берег Ловати, где притаился враг. – Не спасут их ни реки, ни болота. Не сегодня, так завтра, а свернём гитлеровцам шею. Это ясно, как день.
Солдаты взялись за лопаты, топоры, ломы и под непрерывным артиллерийским и миномётным огнём сооружали дзоты, блиндажи, землянки, траншеи. В болотистых местах воздвигали валы, похожие на старинные крепостные стены с бойницами. Полк перешёл на время к обороне.
На заре, когда фортификационные работы были в разгаре, полковые разведчики привели «языка». В этот ранний час ещё было темно, но бойцы, насыпавшие вал, разглядели впереди стремительно шагавшего старшего лейтенанта Григорьяна и старшину Забирова, который с автоматом наизготовку конвоировал пленного. Чуть поодаль шли остальные разведчики. С отброшенными капюшонами, они шли не спеша, усталые, потные. Пленный брёл спотыкаясь, жалкий, будто его только что вытащили из воды.
Когда разведчики прошли, солдат, охранявший станковый пулемёт на открытой позиции, негромко сказал старшему сержанту, стоявшему рядом:
– Ну и лихие же у нас разведчики! Из-под земли «языка» достанут. А старший лейтенант Григорьян – настоящий орёл! По командиру и старшина Забиров. Мне ефрейтор Гафиатуллин про него рассказывал – он ещё в сорок первом году с гранатой на танк пошёл…
Судя по произношению, солдат был не русский, а поспешность и волнение, с которыми он говорил, проглатывая слова, выдавали его молодость.
– Знаю… – ответил неторопливый голос старшего сержанта Морозова.
Уже совсем рассвело. Морозов приказал внести пулемёт в дзот. Он всю ночь не смыкал глаз. Когда на переднем крае действовала наша разведка, он лишался сна. Да и перед уходом в разведку старший лейтенант Григорьян всегда договаривался с Морозовым об огневой поддержке на тот случай, если враг их обнаружит.
Разведчики вернулись без потерь. Теперь можно и отдохнуть. После сна, едва он успел умыться, его позвали к гвардии капитану Ермилову. Морозов поправил пилотку, одёрнул гимнастёрку и заторопился чуть не бегом в землянку командира. Рядом с Ермиловым, на обветренном, потемневшем лице которого и без того белёсые брови казались сейчас совсем белыми, сидел командир полка майор Кремнев. Оба они склонились над картой.
Морозов доложил о своём приходе. Гвардии капитан, подняв голову, взглянул на него. Пробившийся через квадратик окошка луч солнца на секунду задержался на его лице. Старший сержант увидел спрятанные под густыми белёсыми бровями синеватые глаза капитана. Они сейчас почему-то дольше обычного задержались на нём. Чутьём разведчика Морозов вмиг оценил тот взгляд: «Должно быть, какое-то важное задание… Майор Кремнев здесь не случайно».
Майор с погасшей трубкой во рту, всё ещё размышляя над картой, сделал сверху в правом углу какую-то пометку. Морозов с места, где он стоял, не мог видеть, что это была за пометка, но по движению руки догадался, что майор сделал знак пулемёта.
– Вот здесь! – сказал майор.
Гвардии капитан молча перевёл взгляд на карту, и старший сержант ещё раз на очень короткое мгновение увидел его синеватые глаза. Да, они не были обычными.
Старший сержант Морозов не знал, да и не мог знать, что в ближайшие дни на их участке фронта развернутся большие события, что соседний, Калининский фронт (дивизия стояла на стыке двух фронтов) перейдёт в наступление и что гитлеровцы, пытаясь сорвать наступление советских войск, готовят на разных участках демонстративные атаки. Морозов мог лишь день ото дня наблюдать перемены на переднем крае противника. И всё же опытный солдат, бывший разведчик, по мелким, часто даже не заметным для других признакам чувствовал «дыхание» стоявшего перед ним противника, угадывал его намерения. Когда недели три назад среди солдат прошли разговоры о том, что гитлеровцы вот-вот перейдут в наступление, старший сержант на политбеседе сказал уверенно:
– Конечно, нам всегда надо быть настороже, но не думаю, чтобы гитлеровцы завтра или послезавтра, или через неделю перешли в наступление. Больно спокойно ведут себя, поигрывают на губных гармониках. А перед наступлением у них начинается суетня, и гармошка тогда скулит, как
