Зимняя почта - Саша Степанова
— Мы живем далеко, у нас даже время другое… — начала оправдываться я, и тут в дверь постучали.
— Не надо, не открывай.
В католическом храме распевали рождественский кэрол, двор тонул в огнях. Вековой дуб замер под снегом. Наши родители искали бабушку, а она все это время была здесь, рядом.
Я подмигнула голубю, который топтался за окном, и отперла дверь.
Марина Сычева. Потерянная сестра
Поет за окном вьюга, один за другим бросает снежные заряды в густой мрак. Снег бьется, вихрится, внезапно опадает, и, если долго вглядываться в его бешеную пляску, кто знает, кого ты увидишь во вьюжной круговерти?
Вьюга не страшна, даже прекрасна, когда наблюдаешь ее исступленный танец из окна теплой комнаты, под тихое потрескивание дров в камине. Тем же, кого она хватает за руки, настойчиво увлекая за собой в мерцающую снегом мглу, остается только посочувствовать.
И вздохнуть: вернутся ли?
Эта история произошла в суровом краю, где зима настолько холодная и долгая, что солнце покидает людей на несколько месяцев, уступая место ночи. Там вьюга — не редкий гость и повод скоротать вечер в уютной комнате, а полноправная хозяйка.
Юля плечом толкнула примерзшую дверь — сильно, до боли: злость требовала подпитки — и вывалилась из подъезда. В лицо тут же плеснуло колючей снежной крошкой, словно призывая вернуться в мягкое тепло квартиры.
Ну уж нет!
Юля зарылась подбородком в шарф, заправила русые прядки под шапку, натянула капюшон. Сунула руки поглубже в карманы и шагнула в наметенное за пару часов белое море. О тропинках сегодня нечего было и думать, но до Насти Юля доберется и с завязанными глазами. Во-о-он дом подруги, сияет окнами, всего-то и пройти двор, а потом наискось через стадион.
Нечестно! Почему каждый раз, как в жизни намечается что-то интересное, на Юлину шею тут же вешают сестру?
Ма, я к Насте с ночевкой, можно?
А Майка как же? Мне на смену собираться через час. Одну ее не оставишь… С собой возьмешь?
Юля зло фыркнула в неприятно влажный от ее дыхания шарф: сестре десять. Чего это ее нельзя одну оставить? Юля в десять лет уже и кашу сама варила, и омлет делала. Сестру из сада забирала. Посуду мыла. А Майка в десять лет не может полдня дома одна посидеть? И так ходит за Юлькой хвостиком: то ей тени дай, то прическу сделай, — а тут сестру еще и к Насте с ночевкой бери…
Ай! Коленка влетела во что-то твердое, и Юля едва не кувыркнулась в сугроб. Какого?.. Встряхнувшись, она немного стянула капюшон: нужно понять, куда ее занесло, пока не занесло по самую макушку. Юля нервно хохотнула неуклюжему каламбуру и первым делом задрала голову вверх. Круглобокая луна как раз выплыла из-за тяжелых туч. Большущая! Стало светлее, но не особо виднее. Снежная крошка мельтешила в воздухе, съедая пространство.
Так, ограда. Запнулась Юля об ограду. Значит, двор пересекла, просто немного скосила в сторону. Юля повертелась, отыскивая глазами вереницу горящих окон и яично-желтый фонарь у подъезда.
Вот он, Настин дом, прямо по курсу!
Мело как будто бы сильнее. Ладно хоть рюкзак прикрывал спину от ветра. Юля наклонила голову, пряча нос от колючих льдинок, и бойко бросилась штурмовать запорошенную снегом тропинку. Пару раз оступилась: нога съехала в сугроб, утонула в снежном море по колено. В ботинке стало сыро и холодно. Уже дойти бы до дома, снять лишнее и согреться чаем.
Настька тоже хороша. Ты, говорит, сестру только не тащи — надоела. Ни жутик посмотреть, ни о парнях поболтать… А что Юля может сделать, если Майку с ней оставляют? В сугробе бросить? Это летом еще можно сестру на качели отправить, а самим у подъезда тусить, на лавках. А зимой никак.
Везет Насте: она в семье одна, живет как принцесса — никаких дурацких обязательств, комната своя: хочешь — плакаты на стену вешай, и музыку можно на всю громкость врубать, а не прятать любимый рок в наушники. Она никогда не обнаружит, вернувшись из школы, что любимые черные тени разбиты, а новенький скетчбук исчиркан каракулями.
Юля всхлипнула и остановилась. Только не реви, дура, и так дорогу не видно.
Ничего не видно. Пропал желток фонаря, и окна исчезли. Словно в доме напротив все разом легли спать.
Спину обдало жаром. Юля сбросила капюшон, крутанулась в поисках подъездного фонаря — только темень и белое буйство метели.
Спокойно. Спокойно. Вдох-выдох. Юля задрала голову к небу: где там луна? Давай, выходи из-за туч, показывай дорогу.
Между облаков действительно показался круглый бок, подмигнул и скрылся, оставив светлую окаемку в небе.
Юля огляделась. Сквозь пелену пробивался свет. Мягкий, словно белое золото. И недалеко. Должно быть, подъезд. Метель съела уютную желтизну фонаря. Наверное. Юля рванула на свет, пока его снова не сожрали ночь и снежная круговерть.
Ноги вязли в сугробе. Видимо, сошла с тропинки. Потянуло в сон. Лечь, уснуть, потеряться.
И пусть! Маме полезно поволноваться за старшую дочь. Может, вспомнит, что она тоже… нужна? Не для того, чтобы за Майкой присматривать и мыть посуду, а просто…
Юля месила снег ногами, упорно, но как-то лениво. Свет все не приближался. Словно она топталась на месте.
В какой-то момент Юля моргнула, а когда открыла глаза, снова оказалась среди мрака и метели без спасительного светлячка впереди.
Да как же так? Метнулась в сторону, другую — и завыла.
Обидные слезы — не маленькая, чтобы нюнить! — потекли по щекам. Не унять. Только и остается, что утирать колючей перчаткой.
Уже не хотелось ни к Насте, ни жутик. Хотелось в тепло. Чтобы снежная крошка не царапала лицо. Чтобы…
Чья-то рука, теплая, уверенная, поймала Юлину вскинутую к лицу ладонь, потянула за собой.
— Пойдем, деточка. Пойдем домой.
В тепле тело казалось невесомым, может, и не было его вовсе — тела. Только мягкое, уютное ничто.
Словно воскресенье, в школу не надо… И вообще никуда больше не надо.
Мысль о школе заземлила, налила руки, ноги и спину тяжестью, но тепло осталось. Сквозь неплотно сжатые веки пробивался ласковый свет.
Юля не выдержала, приоткрыла глаза: красота какая! Высокий потолок сиял россыпью звезд — и ни одной знакомой. Ой, одна, маленькая, почти незаметная, скатилась, упала в полумрак комнаты и погасла. Чудеса!
— Доброго утра, деточка. Проголодалась? — голос спокойный такой, родной.
Юля повернулась и улыбнулась светловолосой женщине в шелковом, молочного цвета халате.
— Угу…
— Завтрак на столе, дорогая. До вечера я на смене, а
