Золи - Колум Маккэнн

детстве. Как сильно меня любили, как сильно любила я в ответ и в глубине детской души была уверена, что этому не будет конца, но не знала, что делать с такой любовью, и потеряла ее. Я прикладываю руки ко рту, к ушам и глазам, но я снова прихожу к тому же и по-прежнему называю себя черной, хоть и вывалялась в муке. Я всегда была с моим народом, даже тогда, когда он не был со мной.

Твой отец не мучил меня вопросами о прошлом, поэтому я охотно рассказывала ему о нем и всегда думала, что он и ты — единственные, кому я могу доверить эти мои слова, записанные чернилами.

С тех пор как они поломали нам кости, мы можем предсказывать погоду: что мы видели от милиции Хлинки в 1942 и 1943 годах. Что за острые камни поднимали наши колеса, Что за высокие небеса снизошли на землю. Золотым утром река повернула вспять, И двое в форме появились у нас за спиной. Мы спросили, какими дорогами можно бежать и спастись — Они показали нам самую узкую. Не ходи искать хлеб, темный отец, Ты не найдешь хлеба под хлебными крошками. Весна умерла в самом дальнем углу, И наши песни ушли в горы, Где звучали вдоль хребтов, Так надень дважды снятую шляпу. Мы назвали эту песню тихой, Но она вернулась, отвечая. Когда-то мы ходили, ища небо, Но, Господи, это была долгая дорога вверх. Земля черных лесов, мы росли из тебя. Мы нашли солнце в твоих ветвях, Теплое убежище в твоих корнях, Рубашку, шляпу, пояс во всем твоем мху. Теперь идет дождь, сильно льет, Кто может сделать нашу черную землю сухой? Час наших скитаний был И прошел, и снова был, и снова прошел. Они заставили наши кибитки выехать на лед И окружили белое озеро кострами, И когда лед стал трескаться, Хлинковцы радостно закричали. Мы погоняли наших лучших лошадей вперед, Но они, окровавленные, скользили к берегу. Земля моя, мы твои дети, Подопри лед, сделай так, чтобы он замерз. Женщины подходили к своим окнам Посмотреть, что ждет впереди на дороге. Они выбрасывала золу костров, Чтобы ее поднял ветер. Самые темные зимние птицы Сказали остальным не следовать за нами. Снег падал крупными белыми хлопьями, Наши колеса уходили в него по ступицу. Как мягка дорога под ногами, Ветки серы и голы. Свет через свет на верхушках деревьев Предупредил другой свет, чтобы не возвращался. Мы были лесу всем, Но только не врагами и не опасностью. Сколько раз деревья кланялись На протяжении нашей долгой и темной дороги! Они нагрузили железнодорожные вагоны так, Что пружины рессор сжались. Мы слышали стоны цыганских детей, Слишком усталых, чтобы спать и видеть сны. Даже те, кто остался в живых, Нашли могилу в каждом спасении. Во всех белых полях и лесах Старые печали взывали к новым. У ворот два деревянных столба, Из которых ничего нельзя вырезать, Ни ложки, ни луны, ни цыганского неба, Ни стрижа, ни совы, ни другой птицы. Мы прошли через них колонной по одному С лицами, запрокинутыми к небу. Кто бы мог предсказать время по звездам. Если крыша на дюйм отстоит от глаз? Черные пальцы ребенка опустились на мотылька. Прилетевшего на свет свечи. Приближается зима, Холодная, быстрая и голубая. Мы мечтали о лучшем месте Прямо над крышей из сосен. И все же щепки тени Были не чем иным, как другими тенями. Мы несли ручьи ручьев через времена года. Что за печаль и ужасные стоны были слышны Во всех ваших одиноких углах, Аушвиц, Майданек, Терезиенштадт, Лодзь! Кто дал им такие места, о, Господи, Прямо на опушке черного леса? Нас проводят через их ворота, Нас выпускают через их трубы. Нежная мать, не дружи Со змеей, которую ненавидят даже змеи. Ты спрашиваешь, почему песня не говорит Тебе о мечтах и об открытых воротах? Приди и увидь упавшие колеса На земле и глубоко в самой темной грязи. Посмотри на наши упавшие дома, На всех сломленных евреев и