Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

В пятницу вечером отец имел обыкновение проверять твой дневник. После ужина в большом семейном кругу он оставался один в кухне. Долго, свистя и причмокивая, вычищал спичкой зубы; становясь у двери, чесал о косяк спину, гмыкал и покашливал – к наукам он имел известное почтение… Наконец, ладонями заправлял назад густые возле ушей, вьющиеся волосы и надевал очки.

– Давай, – говорил он.

Ты был уже наготове, молча протягивал дневник.

Отец раскрывал, поднимал его к абажуру, к свету. И, щурясь сквозь очки, напрягая мышцы красного, лоснящегося лица, чуть разомкнув с краю рот, так что посверкивал резец из нержавеющей стали, читал по слогам:

– Физ…ра (физкультура). Пять… – он делал паузу, как бы задумывался над этой оценкой, затем продолжал: – Пе…ние. Пять, – будто не доверяя слуху, перечитывал то же самое шёпотом.

Затаив дыхание, ты наблюдал снизу, как шевелятся его губы. Ты надеялся, что отец стар, и как бы он ни щурился, мастырки твоей не заметит. И он на самом деле не замечал – смотрел в графы, где ставят оценки, а нижнюю часть страницы, где пишут замечания, проглядывал вскользь. Как раз там и была зарыта собака! Ещё днём в том месте красовалась жирная запись красными чернилами: «Ведёт себя на уроках отвратительно!» А неделю назад там было написано: «Прошу отца явиться в школу!» Всё это ты тщательно стёр резинкой, теперь бумага просвечивала. Конечно, это место лучше б замазать таким же красным росчерком, как делали некоторые мальчишки: «Ведёт себя на уроках хорошо!» Но совесть тут осаживала, подлогом ты не занимался. Тем более таким: «Прошу сдать по рублю на доски для скворечников».

В свете лампы отец менял положение дневника, держал его на расстоянии вытянутой руки, про себя проговаривал слоги. Он мучил тебя, напряжение не отпускало. Зачем-то он читал записи, сделанные и твоей рукой: «При-не-сти лон-га… лон-га… риф-ми-чес-кую линейку» Лонга-рифмическую… Ага». Казалось, он наслаждался тем, что вообще умеет читать. Он и вправду выглядел жалким в своём неведении, казался старым, ведь сорок пять лет! Сейчас ты старше его, того, лет на десять, и понимаешь, как ты ошибался!

Отец отходил к косяку и вновь принимался чесать об него спину, – больше не от зуда, а чтоб разрешить некоторые свои сомнения.

– Гм… физкультура, пение… – произносил он, ёрзая позвонком по дереву и чуть прикрыв глаза (знак неполного доверия). – А где другие отметки? По ботанике, например?

В конце концов, на помощь тебе приходила мать. Она всегда тебя в подобных случаях выручала.

– Никогда не похвалит сына! – встревала она из горницы, – что за кеше[5]?! А почему сам не учился-то? Сейчас бы начальником был! Не гнул спину за станком.

– А у меня условий не было! – вдруг густо краснел отец, обращаясь в сторону горницы. – Нужда была! Я с детства работал, а когда вернулся с фронта, дети погибших братьев хлеба просили.

– А я в шестнадцать лет окопы копала! В босоножках! – доносилось в ответ.

– З-з-наешь что?!.. – восклицал отец гневно.

Всё, педагогический порыв был уничтожен!

– Если ты такая умная, сама его воспитывай!

Отец резко сворачивал инспекцию, шёл в прихожую, вынимал из полупальто пачку «Севера» и, дунув в папиросу, выходил в сени.

Тебе было жаль отца. Ты не только из страха уничтожал записи в дневнике. Отец усталый возвращался с работы, он делал двойной план, и каково было бы ему видеть эти росчерки училки? Затем отпрашиваться с работы, идти в школу и стоять там, краснеть с двухметровым ростом перед какой-то пигалицей? Ему, человеку, большой портрет которого уже не один десяток лет висел на доске почёта крупного комбината?

Всё это было потом, в классе пятом.

А пока третий. В третьем не заводят дневников, и нет ботаники.

Но всё равно пора спускаться с крыши и делать арифметику.

Тебя кто-то кличет с улицы. Это Славка. Он классом старше и прётся из второй смены. Машет и зовёт, держит в руках какую-то книгу. Ты обматываешь нитью печную трубу, кладёшь на приступок бабину и спускаешься.

У Славки на бедре висит, как планшетка, сумка электрика. Такую тебе не покупают, ранец у тебя наспинный, детский, позорный… Славка показывает тебе развёрнутую книгу, это учебник истории. «Гляди!», – говорит он и тычет пальцем в потрет Никиты Сергеевича Хрущёва. И, боже мой, что он показывает! Никита Сергеевич сидит за решёткой, в клетке! Клетку нарисовал сам Славка. Ты поднимаешь испуганные глаза: «Тебя в тюрьму посадят…» – «Ме-ня?!. – Славка вскидывает голову, показывая сухие козявки в ноздрях. – Замучаются пыль глотать!» – «Вот это да!» – думаешь ты, так пронял тебя эффект политической жути. Ты ещё недавно страшно боялся, ещё недавно тебя насмерть запугала бабка Туманова. А с чего всё началось? С обыкновенной кепки!

Ване Холодкову купили новую кепку, серую, в чёрную крапинку. Он был отличник, аккуратист, и надел её с соответствующим прилежанием. Не нахлобучил, как мы, выбегая на улицу, сикось-накось или вовсе козырьком назад, как шпана. Нет, Ваня был опрятен. Он и нынче нетороплив и бережлив, и если берёт в свои мягкие, белые руки – будь то личный архитектурный проект, будь обыкновенная районная газетёнка, то кажется, что Ваня открывает древний, вот-вот рассыплется, манускрипт.

Прежде чем зафиксировать кепку на голове, Ваня отметил пальцем середину козырька относительно лба, как делают служивые с картузом. Затем приподнял передок полей, сделал парус, а уж после оттянул заднюю часть поля к затылку, – словом, надел кепку так, как носил сам Ленин. И это был нонсенс! Уж если не сикось-накось, как дуралей, не задом наперёд, как беспризора, то уж, коль взялся форсануть, лучше канать под чувака: носить кепку блином, расплющить на бестолковке, наслюнякать пальцы и оттянуть вперёд материю до востра, спрятать под козырьком лоб, спрятать брови, а главное – спрятать глаза.

Итак, как только Ваня нарисовался в своей кепке у ворот, его хором окрестили: Ленин!

Тут дело не столько в кепке, сколько в личности. Кличку «Ленин» нужно ещё заслужить! Ваня Холодов учился только на пятёрки. Другой цифры быть не могло ни в школе, ни в институте, ни в аспирантуре. Хотя нет правил без исключений, и в самом начале учёной карьеры, ещё в первом классе, Ваня пережил ужасную драму. Тогда ты был дошкольником, весь день играл с баклашками за печью и, наскучив ими, выволок салазки на улицу. Уже на сугробах сверкали звёзды, воздух был синий. Недалеко от тебя стоял карапуз, в нахлобученной ушанке, в длинном, купленном на вырост пальто, перепоясанном отцовским шарфом, как кушаком. Стоял один возле горящих окон ветхой избы. Избушка была