Бумеры, или Мы и девяностые - Кира Анатольевна Грозная
— Ты уже меня раздавила.
Они встретились после недельного перерыва. Валера женил старшего сына и несколько дней занимался свадебными хлопотами. Зину бесила мысль о том, что всю неделю любимый был отдан семье и, возможно, о ней ни разу не вспомнил.
— Расскажи, как прошла свадьба, — попросила она.
— Ужасно. — Валеру передёрнуло. — Куча гостей, пошляк-тамада, мишура на потолке и стенах моего загородного дома. Невестка — жеманная дура. Представь, у девушки кудрявые волосы, а в волосах — птичьи гнёзда и искусственные птицы! У неё и свадебная шляпка была в виде птичьего гнезда.
— А в гнезде — золотое яйцо? — Зина не удержалась и фыркнула, почувствовав сострадание к возлюбленному, который, хоть и изменял ей с семьёй, но не по своей воле. — Господи, и зачем твой сын на такой женился? Ты не мог его отговорить?
— Не мог. Дело как раз в золотом яйце. — Валера вздохнул, но тут же его глаза заблестели. — Платье на неё уже не налезало, пришлось расшивать корсет. Да, — он рассмеялся, перехватив удивлённый взгляд Зины, — я почти дедушка, моя дорогая.
Зина забеспокоилась. Она не могла представить себе, насколько изменится их тайная жизнь, когда он станет дедушкой.
— Ты ещё слишком молод для такого ужасного конца, — хмуро сказала она и начала одеваться.
Он сгрёб её и повалил на спину со словами:
— Эта эгоистичная злючка не понимает, как она красива, когда сердится!
Зина насупленно молчала, переживая непоправимость его нового статуса и ненавидя его жизнь, в которой для неё нет места. Это был чужой мужчина, в отличие от незатейливого, но родного, её собственного Эдика.
Ей снова захотелось стать маленькой. И чтобы папа нёс её на плечах в толпе оживлённых демонстрантов с красными флагами и воздушными шарами…
Валера интуитивно почувствовал её отчуждение и поспешил принять меры. Заставил её оформить загранпаспорт, выкроил несколько дней из своего графика, и они уехали в Северную Норвегию. Никто из Зининых подруг на тот момент не успел побывать за границей, так что она отправилась в своё первое путешествие пусть не на океаническом лайнере, но наслаждаясь всеобщей завистью.
Неделю разъезжали на автомобиле по гористой местности, ночевали в палаточном городке, любовались с отвесного берега фьордами, окружёнными скалами. Зина впервые в жизни увидела северное сияние, смотрела на переливающийся поток огня и льда, поражаясь величию и разнообразию природы.
И всё-таки ей не хватало нормального гостиничного номера без комаров и сквозняков. И с ванной.
— Я не лучший путешественник, — призналась Зина. — И вообще, кажется, простыла.
— Ты ничего не понимаешь в настоящем отдыхе, — заявил Валера. — Нытик отравит любой поход. И войну проиграет. А ведь, заметь, мы не автостопом путешествуем.
— Милый, я — искусствовед, — оправдывалась Зина. — Не люблю походы, сырость и отсутствие удобств. Я люблю иконы, фрески, мозаику. Моя мечта — увидеть Рим.
Зина тут же пожалела, что проговорилась о сокровенном, и прикусила язык. Но Валера отнёсся с пониманием и пообещал:
— Я когда-нибудь обязательно свожу тебя в Рим.
Однако их поездка в Северную Норвегию так и осталась единственной.
Зина с Ирой получили корочки страховых агентов и должности в фирме. Эдик же, напротив, из фирмы ушёл и с тех пор ни дня в своей жизни не работал по трудовой книжке. Последняя информация, услышанная Зиной о бывшем парне, — что он скупает в секонд-хендах джинсы и кроссовки, а потом перепродаёт их в арендованной секции Ладожского рынка.
Подруги крутились электровениками, зарабатывая копейки. Валера не способствовал Зининому продвижению, объясняя это тем, что «незачем поддерживать чужую инфантильность». Переводилось это так: подарки подарками, но в целом ей нужно пробиваться самой, на него не надеясь.
Зина и не надеялась.
Свою работу она ненавидела. Её тошнило от собственных попыток что-то кому-то втюхать, расхвалить и навязать страховку. Вместо этого Зине хотелось посещать выставки, покупать книги по искусствоведению, на которые вечно не было денег. А ещё — завести дорогущие кисти, краски, холсты. Брать с собой складной стульчик, мольберт, чемодан красок, ездить на этюды в рассветной электричке. Писать картины самой.
Да, была тайная честолюбивая мыслишка — когда-нибудь она станет Настоящим Художником. Мама бережно хранила Зинины рисунки, а учителя в художественной школе считали Зину одарённой девочкой. И даже Валера иногда хвалил её работы! В такие моменты Зина словно становилась больше и значительнее, её глаза светились талантом и зрелостью. И она нравилась себе такой.
Впрочем, Зинины «припадки величия», как их называл Валера, проходили быстро. Следует отметить, что он сам этому способствовал.
Творческому человеку необходим особый воздух. Им можно надышаться только в среде себе подобных. Иногда Зина выбиралась на выставки, и там находила родственные души: художников, скульпторов. Но все эти люди были нищими, к тому же постоянно пили. Зине быстро становилось с ними скучно. Её опять тянуло к Валере.
Выпускной курс потребовал серьёзной работы над дипломом, и Зина с чистой совестью бросила работу в фирме. Родители, в ту пору не бедствовавшие, её поддержали.
— Я же говорил, что тебе нечего делать в страховом бизнесе, — прокомментировал Валера её увольнение.
— Правильно. Моё призвание — искусство, — огрызнулась Зина.
— Ого! Призвание? — Он поднял левую бровь.
В тот день они поссорились. Потом, как всегда, помирились. Валера знал толк и в ссорах, и в примирениях.
Путь любых отношений, как и путь отдельной жизни, есть цепочка кризисов. Через несколько дней Зина вдруг спросила ни с того ни с сего:
— А что дальше?
Её время заканчивалось. Двадцать один год — почти старуха. В двадцать пять она будет вообще никому не нужна. В голове тикали биологические часы.
Свои часы (не только биологические, но и коммерческие) были и у Валеры. Его глаза стали холодными и тёмными, как асфальт.
— В смысле — дальше? — переспросил он. — Я же говорил тебе, что люди успешные и сильные живут настоящим.
— Я имела в виду: как мы будем дальше?
Возникла пауза. Зина почувствовала себя маленькой и беспомощной. Она уменьшалась и уменьшалась, как Алиса в стране чудес. Вот-вот её вовсе не станет…
— Может быть, ты хочешь, чтобы ради тебя я бросил Инну Васильевну, бабушку моего будущего внука? — Валера, прищурившись, смотрел на неё.
Зина впервые отметила, что у него глаза хищного кота. Не льва, не тигра, а какого-нибудь гепарда.
— Я ничего не хочу. А что бы ты хотел сделать ради меня?
Он рассмеялся, зло и холодно. Достал сигарету и закурил, глядя в окно кабинета на серый пасмурный день.
— А я-то надеялся, что ты — умная, понимающая девочка. А ты… не умеешь ценить
