Повести современных писателей Румынии - Ремус Лука
Но еще целых два года пришлось ему скрываться по разным уголкам страны, прежде чем удалось вновь повстречать ее и сохранить для себя. На какой срок? На день, на неделю или на год?
Он не мог бы сказать. Вчера вечером, когда он зашел к себе в комнату взять что-нибудь потеплее из одежды, она была там. Ему не пришлось объяснять, почему он должен исчезнуть. Она уже давно собрала для него портфель, и когда он вошел, бросилась ему на шею, заливаясь тихими слезами, сдерживая рыдания. В доме было чисто и тепло. Она только что заклеила вьюшки вытяжных труб полосками бумаги, и из железной печки больше не пробивался дым. В комнате благоухало спелой айвой, но волосы «девочки» как будто пахли снегом. Она заставила его надеть еще одну фуфайку, закутать шею шарфом и взять свежие портянки, хотя терпеть не могла этих серых тряпок, пропахших сапожным клеем, потом и ваксой.
— Уезжаю в Морень, девочка. Может быть, удастся быстро вернуться. Там нужен человек для восстановления связей, почти всех забрали…
— А как же я?
— Не стоит меня разыскивать… Я скоро вернусь и дам тебе знать.
— Скажи, где ты там остановишься, мне нужно хотя бы это.
Но он промолчал, и она ни о чем больше не спрашивала, только нежно прижималась к нему и молчала, словно забыв обо всем на свете…
* * *
…И вот теперь он томится, ожидая связного, под заброшенной моренской нефтяной вышкой и думает, суждено ли ему вернуться. В проемы окон ветер то и дело сыплет ледяной пылью, и все словно умерло, задохнувшись под сугробами снега; только эта собака, чей лай напоминает ему Пуму, подает время от времени голос, словно ее кусают белые слепни метели…
Из дому он ушел поздно и добирался всю ночь. Ему сказали, что шоссе на Морень возле Бэйкоя и Дицешти перекрыто войсками и полицией, которые караулят выходы с буровой, чтобы помешать тамошним рабочим соединиться с нефтяниками из Плоешти.
Ему посоветовали ехать поездом на Бухарест и Тырговиште, как он и поступил. Чтобы не проезжать в Плоешти через Южный вокзал, где облавы устраивались постоянно, он пешком добрался до Сортировочной и сел там на одиннадцатичасовой. Но в Перише пришлось соскочить на ходу — по вагонам началось волнение, разнесся слух, что полиция проверяет документы у всех пассажиров. Перрон опустевшего вокзала был занесен блестевшим, как стекло, и тяжелым, как крупа, снегом. Лишь чудом он не сломал себе шеи. Через час подошел набитый битком пассажирский из Бузэу. Ему удалось уцепиться за поручни последнего вагона; по совету какого-то железнодорожника он сошел в Милитари, перед самым Бухарестом, чтобы пересесть на поезд до Тырговиште. В вагоне, куда он поднялся, горела подслеповатая лампочка. Было жарко, и в этой влажной духоте гуляли холодные сквозняки, — как в общей бане, где кто-то забыл закрыть окно. Холод проникал через все двери, а от отопительных труб под скамьями валил пар, как от паровоза. Слышался сдавленный храп, похожий на предсмертный хрип зарезанного, прерывавшийся время от времени детским голоском.
— Дядюшка Нику, а дядюшка Нику, не храпи, — мне страшно!
— Чего тебе, а, ну что ты? — бормотал спросонья разбуженный и, тотчас заснув, храпел снова.
Поезд мчался в ночи, прорезая веретеном пара молочно-серую пелену снега, оседавшую на поля. В середине вагона шепотом разговаривало несколько человек. Голоса их звучали возбужденно, словно речь шла о невесть каких ужасах. На скамье, где он примостился, сидела крестьянка, закутанная в старую шаль; с обледеневших кистей падали редкие капли. Женщина баюкала младенца, прижимая его к груди. Младенец хныкал, как старый астматик, красные губки широко раскрытого рта судорожно дергались, словно у рыбы, вытащенной из воды.
— Воздуха ему не хватает, сударь, — пожаловалась женщина, заметив, что он смотрит на ребенка. — Возила к дохтору, в Бухарест, да денег припасла маловато. Сказывал, горло ему будет резать, как прописано в книге, вот такой толстенной… Придется мужику лошадь продавать, а то ведь и помрет парнишечка, вишь, как воздух ловит…
Он попытался заснуть, но не смог. Сказалось, наверное, перенапряжение последних дней; его начало лихорадить; от непрерывного возбуждения, с которым он не мог совладать, пропал сон и прошла усталость. Отчаянно хрипел астматический младенец.
— Дядюшка Нику, а дядюшка Нику!
— Что, приехали, да? Приехали?
— Да помолчите вы, люди добрые, ведь одним глазком соснуть не дадут, что за вагон…
— Не достает ему воздуха, сударь, вишь, даже не знаю, как его и держать, чтобы полегче дышал.
Люди в середине вагона, которые до сих пор переговаривались шепотом, теперь, опершись локтями о колени, глядели в рот цыгану с рожей барышника, который утверждал, что едет из Плоешти и до самой могилы не забудет того, чего он там насмотрелся.
Он прислушался было к рассказам цыгана, но тотчас понял, что в Плоешти тот вовсе не бывал, а говорил с чужих слов, раздувая и донельзя преувеличивая услышанное.
— Полно тебе брехать, приятель, кому это понадобилось фабрики поджигать? — усомнился кто-то из слушателей.
— Как это кому? Я человек сурьезный — врать не стану. Разве некому? Есть охотники среди тех и других. Керосинщики — чтобы обобрать богатеев, а хозяева — чтобы им отомстить, ведь они в это дело небось капитал вложили, ты что думал… Если которая фабрика не горела, ее гвоздила армия из пулеметов, вот так — тра-та-та-та, тра-та-та-та-та, и эдак всю ночь.
— Хватит трещать, сорока, — вмешался какой-то железнодорожник не допускающим возражений тоном. — Откуда, к черту, ты все это взял? Я сам работаю в Плоешти, на Сортировочной, был там все это время и не видел, чтоб сгорела хоть одна цистерна. Была забастовка, с дракой, не без того; может, еще и сейчас продолжается, а если и закончилась, так что из того — другая будет. Но чтобы жечь заводы — об этом и речи не было.
— И стрельбы не было?.. Говоришь, что был там, а сам не слышал ни одного выстрела? А может, у тебя уши ватой заложило? — взъелся на железнодорожника барышник.
— Да нет, трахнуло раза два сверху, с крыши, — знаете, в центре, возле лавки Сабадоса, где торгуют зонтиками. Пришли забастовщики выручать своих арестованных делегатов, легавые и ну палить в воздух, чтобы их испугать. А ты, братец, кончал бы чушь-то пороть. Или тебе платят за это?
— А сам-то ты что, поставлен
