В родном доме - Гарай Рахим

Но однажды Тимер подумал: со временем люди перейдут на искусственный хлеб, на какую-то совсем непонятную еду. Хорошо бы сохранить наши огороды, поля хоть в миниатюре. И он решил так, что на задах у каждого дома будет огородик, как в его родном селе, где картошка цветёт, подсолнухи поднимаются, рожь колосится или рис растёт, кукуруза… Растения со всего мира… И никаких тебе машин в городе нет. Все ездят на лошадях. Или в кошёвках, как у председателя, только колёса на резине, чтобы не стучали. Увидели попутчика – остановили, посадили. Лошадям в гриву вплетены ленты. Сбруя украшена золотом. И всюду деревья, деревья. К ним привязаны специальные дощечки, на специальной ниточке висит кусок мела. Мальчишки могут взять и написать: ЛЕНА + ВАСЯ = ЛЮБОВЬ. То же самое на заборах – хотя нет заборов… Можно сохранить один забор и табличку прибить: ЗАБОР.

И мельче написать: такими заборами люди раньше отгораживались друг от друга… Что ещё? Посреди Города Наций – большой дворец культуры, как в деревне у Тимера, а лучше назвать его: ДОМ ДЛЯ ВСЕХ. Здесь и кино показывают, и в биллиард играют, и в шахматы, и в нарды, как в Грузии, и в лапту, в городки… Сохранить все игры народные… Здесь плясать учатся, и лопату разглядывают… Да, конечно, без музея не обойтись. Стоит живая корова, экскурсовод объясняет, как раньше доили молоко… Можно с фермы каждый день новую приводить, чтобы корове здесь не было скучно стоять. И конечно, улья, улья с пчёлами, мёд в чашках тёмно-золотой, настоящий, а не синтетический… И одежды, наряды русских, татар, кряшен… Обязательно всех, даже самых малых наций… А на магнитофонных плёнках записаны свадебные и похоронные песни, сказы, шутки-прибаутки…

А может, рано думать о Городе Наций? В мире идут войны… льётся кровь… не до этого… Может, будет лучше спроектировать пока небольшой агрогородок, который разрастётся между песчаной горой и лесистым холмом на месте родного села? Всё оставить, что начертил Тимер, – и сады, и фонтаны, и голубой пруд с золотой рыбой, и лошадей с повозками и дощечки на деревьях… Чтобы жили здесь люди, работающие в сельском хозяйстве, а горожане чтоб, пролетая на самолётах, завидовали: «Как тихо у них! Как чисто!..» «И приехав к себе домой, взрывали бы асфальт и сажали смородину, рябину, берёзу. В Доме культуры, конечно, будет музей кряшен, хотя бы здесь, в деревне, но свой музей… Сверкнут платки с красными крестиками по краям. Развернутся праздничные платья с рисунками дикого хмеля и ягод. Как будто над людьми парят не платья, а бесплотные тени древних кряшен. Подумать только – татары, но православные!.. И среди них – мать Тимера. Но это случится только после того, как умрёт он… его дочь, – пусть тогда и возьмут серенькое платьишко матери… А сама она останется вон где – над входом во Дворец мозаики. Люди приближаются – и видят её доброе, терпеливое лицо. И старый внук Чтуп-дедея думает: «Где я встречал эту женщину? На фотографии? Может быть, в газете?..» И вот ведь какая штука – ближе подойдёшь – не похоже, одни драгоценные камни сверкают на стене. А отойдёшь подальше, за дорогу – снова улыбается Фекиля-апа…

Листы, восемь листов, – от Города Наций до скромного агрогородка – лежали на больничной койке. Тимер слегка раздвинул шторы, и яростное майское солнце залило золотым светом последний лист – преображённую деревню Тимера, оставив в синей густой тени до поры до времени всё остальное.

– Хорошо, – сказали друзья. – Это очень хорошо…

22

Через несколько дней состоялось очередное заседание медколлегии, на которой пять минут было уделено и Тимеру. Врач доложил, что его больной практически выздоровел и дарит больнице альбом Корбюзье. Люди в белых халатах рассеянно полистали тяжёлую книгу с блестящими лакированными страницами и перешли к более важным делам.

Март – апрель 1976 г., Высокая Гора, Каменка

Рассказы

В родном доме

Когда Ирек вернулся с прогулки, Уркэй-эби собирала его вещи. В глубине комнаты, на старом деревянном диване, выкрашенном в жёлтый цвет, лежал раскрытый чемодан Ирека. Он был почти полон. Этот симпатичный чемодан, обтянутый тугой материей в чёрно-красную клетку, с чёрной пластмассовой ручкой, с замками и уголками из блестящего жёлтого металла Ирек купил в универмаге в Казани, простояв внушительную очередь.

Уркэй-эби уложила связанные для сына белоснежные носки между двух стеклянных банок. Она паковала чемодан очень тщательно, плотно укладывая каждую вещь, чтобы не оставалось пустот. Вот она вставила в угол чемодана – так, чтобы даже не шелохнулась, большую чёрную пластмассовую мыльницу, затем расстелила толстое мохнатое полотенце Ирека, взяла со стола полулитровую стеклянную банку с мёдом. Закатанная крышка банки сверху была обёрнута тряпицей и туго затянута суровой ниткой.

Перешагнув через дубовый порог, Ирек плотно закрыл за собой дверь. Дверь была перекошена – её нижняя часть тесно прилегала к порогу, а сверху зияла щель примерно с палец шириной.

– Дверь надо немного подтянуть, мама, – сказал Ирек, ощупывая зазор пальцами.

– Мы её подтягивали в тот год, когда твой отец умер, но она снова отвисла. До холодов надо будет позвать мастера Темапея, он сделает. К зиме ещё и рогожей бы обтянуть… – сказала Уркэй-эби.

Повесив на колышки своё элегантное, сшитое в ателье, пальто и шапку из пушистого меха, Ирек подошёл к печи и начал снимать ботинки.

– Похоже, ботинки у тебя тёплые, с мехом внутри, – сказала Уркэй-эби.

– Вроде ничего, но на стельке мех тонкий. Подъём у них высокий, вот вернусь в Казань и, наверно, подложу снизу вату.

Уркэй-эби подошла к печи, подняла один ботинок и, растянув голенища в стороны, начала рассматривать внутренность.

– Сынок, а если вырезать и подложить кусок овечьей шкуры?

– Это было бы отлично, мама.

Уркэй-эби принесла из чулана белую овечью шкуру и бросила её на пол. Это была шкура весеннего барашка с длинным густым мехом.

– Это шкура барашка от той большой белой овцы, – сказала Уркэй-эби, – зарезали его, когда приезжал в гости твой брат Ривал с детьми да женой.

– Неужели эта белая овца всё еще жива, мама?

– Жива, каждый год приносит по два ягнёнка.

Уркэй-эби пошла за печь и сняла с гвоздя в углу, не заклеенном обоями, большие ножницы.

– Мама, давай сначала замерим подошву ботинок, потом отрежем. Не хочется портить шкуру.

Ирек перевернул шкуру мехом вниз, поставил на неё рядком ботинки.

– Вот, обведём сейчас карандашом, потом по этому следу вырежем.

Ирек пошёл в горницу, выдвинул ящик дубового стола, начал рыться