Божественные злокозненности - Вера Исааковна Чайковская

— Я хочу иметь возможность выходить ночью из шатра для ритуальных омовений, — попросила она дерзко.

Олоферн, выслушав переводчика, не удивился, а просто кивнул и удалился за занавес, передав ее с Ривкой под надзор управителя Вагоя. Тот разместил их в пустовавшей половине шатра тоже за занавесом, который был, конечно, беднее занавеса Олоферна, но Юдифи нравились листья папоротника, изображенные на ткани; еще ей нравилось, что жизнь их у Олоферна будет мало отличаться от жизни в Ветилуе. Ведь и там большую часть времени она жила в шатре за занавесом.

Ее мучило одно — она обманула Олоферна, а он вел себя с ними так достойно и благородно. Он согласился даже признать ее Бога. Юдифь мысленно представила книгу, где будет написано, как благодаря ей, скромной ветилуйской вдове, могущественный ассирийский военачальник принял иудаизм, — но тут же отбросила это видение. — У нее на роду какое-то иное деяние: ведь условием его обращения была ее честность, — а она впервые в жизни солгала. Не проклиная свой город, бежала она из Ветилуи, а надеясь стать его спасительницей. Олоферн не должен полюбить ее Бога — важнее, чтобы он полюбил ее земную красоту, и кажется, это случилось.

Ривка ела лепешку, запивала ее вином и посмеивалась:

— Как ударю его промеж глаз, так он и откатился, сосунок, хиляк, не на таковскую напал.

— А я? А со мной как было? — хотелось спросить Юдифи, но она долго не решалась, но наконец все же решилась выяснить, как поступил с ней Бог.

— А ты не видела, Ривка, как было дело со мной?

— Этот хиляк и к тебе, было, вздумал подъехать, госпожа, — басила Ривка, — даже, кажется, пустился в путь. Мне издалека так показалось, но, может, это от испуга.

— Ты думаешь… в путь? — Юдифь вспыхнула, задрожала, но тут же прикусила губу. — Не может быть! Ты ошибаешься, Ривка.

Ривка жевала лепешку и помалкивала.

— Но мне необходимо это точно знать, Боже, — взмолилась Юдифь. — Какой ценой я плачу за свое служение тебе?

Почти весь следующий день Юдифь молилась в своей половине шатра. Их не беспокоили. Вероятно, Олоферн дал на этот счет строгое приказание. Поздним вечером Юдифь с Ривкой покинули свое укрытие и были выпущены из шатра молчаливой стражей. В одном из стражников Юдифь узнала того, косолапого, и сделала ему знак следовать за ней. Он побрел, угнетенный, ожидая, видимо, худшего.

Вышли к водоему, окутанному вечерним туманом. У самой воды росли кусты, усыпанные цветами, пахнущими резко и пряно. Ривка остановилась, а Юдифь со стражником прошли дальше. Было слышно, как Ривка входила в воду, фыркала и басисто посмеивалась.

Юдифь тоже остановилась. Она была все в том же легком платье, уже потерявшем свежесть, но все еще нарядном, на ней бренчали все ее украшения. Туман ее обволакивал.

— Покажи, что ты успел мне причинить, — попросила она. Ассириец не понял и стоял истукан истуканом.

— Ну же, покажи, как далеко ты зашел, — сказала Юдифь и прилегла на теплый песок у воды. Он присел возле нее на корточки, в глазах — ужас.

Олоферн, Олоферн, Олоферн.

Это имя она разобрала. Он боялся гнева Олоферна. Но ей необходимо было знать, охраняет ли ее Бог и сумеет ли оградить от Олоферна. Абсолютна ли его спасительная сила.

— Ты же все равно не сумеешь причинить мне вреда, если Бог против, — шептала Юдифь. — Ну попробуй же, и я пойму, против ли он и оградил ли он меня от тебя в прошлый раз!

Олоферн, Олоферн, Олоферн.

Юдифь встала и удалилась на такое расстояние, чтобы быть для ассирийца невидимой. Там, у кустов, она разделась и вошла в воду. Когда возвращались с Ривкой, ассириец брел за ними. Получилось, что они взяли его как бы для охраны. Ночью Юдифь все время обдумывала, как выведать у него правду.

— Узнай, — сказала она Ривке, — это был уже третий день, — сумел ли он тогда осуществить свое намерение.

— Кто, Азат? — спросила Ривка, — она уже и имя его знала. — Постараюсь, госпожа.

И вот когда Вагой вместе с переводчиком заглянул к ним и спросил, нет ли у них в чем нужды, Ривка тихонько выспросила у переводчика несколько нужных слов и вечером, когда они с Юдифью, захватив с собой Азата, направились к водоему для омовения, ловкая служанка задала ему несколько наводящих вопросов. А потом, в кустах, он ей даже продемонстрировал, как было дело — Ривки он не боялся.

— Ну? — торопила Юдифь Ривкин рассказ.

— Даже не знаю, как сказать, — смеялась Ривка. — Со мной-то он был бойчее. Думаю, что путешественник повернул назад на середине пути, не позже.

— Ах, — вскричала Юдифь, — а я ничего, ничего толком не знаю! Значит, ты считаешь, что он не достиг виноградников?

— О нет, госпожа моя, не бойся, он слишком волновался и торопился.

Юдифь не могла понять, чувствует она успокоение или досаду. Грозное будущее стояло перед ней в лице Олоферна, волны томления которого докатывались до нее и не давали спать по ночам. Она знала, что ночами он думал о ней и ее Боге, и эти мысли у него так сплелись, что обидеть ее он почитал святотатством, но и побороть свои нечестивые желания не мог.

На четвертый день Вагой пригласил Юдифь на пир, который Олоферн устраивал вечером для своих прислужников.

Юдифь с Ривкой пришли туда сразу после омовения, еще сохранившие запах воды, ночи и терпких кустов у водоема. Пир кончался. Олоферн предложил женщинам вина из своего сосуда, но Юдифь с Ривкою отказались и выпили чистого вина, принесенного из Ветилуи, заев его последней домашней лепешкой, поделенной пополам.

Олоферн пил не переставая, восторженно глядя на Юдифь, возлежавшую на коврах с сумрачным лицом. Внезапно он поднялся, сделал жест Вагою следовать за ним и удалился за свой роскошный пурпурный занавес. Пирующие прислужники тоже разбрелись. Азат уходил последним, бросая жадные взоры на Ривку.

Юдифь поднялась и, чувствуя стеснение в сердце, хотела удалиться к себе, но ей не дали. Вагой повел ее к военачальнику за занавес, где стояло его огромное ложе, убранное коврами, а сам незаметно исчез.

Юдифь стояла возле ложа и молча молилась. Что-то должно было сейчас свершиться. Олоферн лежал на ложе в полном облачении, он был очень пьян и очень красив — сильный, светловолосый, влюбленный настолько, что специально накачивал себя вином, дабы забыть о божественности