Избранные произведения. Том 2. Повести, рассказы - Талгат Набиевич Галиуллин

Подготовка по данному вопросу была поручена Гузель-ханум, окончившей наш институт, слушавшей мои лекции по русской литературе советского периода, а теперь исполняющей обязанности заведующей отделом пропаганды городского комитета партии. Однажды я встретил её в институте, когда она как раз занималась этим вопросом.

– И что вы держитесь за этого Мингазетдинова, у вас других проблем, что ли, нет, отчислите этого драчуна, да и всё. Стоит ли из-за него конфликтовать, характер «самого» знаете ведь, Талгат Набиевич, – посоветовала она мне по-свойски.

– Парни вроде договорились с Пановым, это мы, взрослые, всё усложняем, – твержу я упрямо своё, – да и потом, пострадавший заявление-то не писал вроде, – слетает у меня с языка и только потом я понимаю, что зря ляпнул и что это было моей непростительной ошибкой.

В то время прокурором был Иван Зазнаев, смелый, порядочный, справедливый, насколько это возможно в судебных органах, человек. (Впоследствии он долгие годы работал прокурором Бауманского района города Казани.) Это он и шепнул мне насчёт заявления.

– Как, от Панова до сих пор нет заявления? – воскликнула она и крутанувшись на своих «французских туфельках», тут же исчезла, даже забыла сказать «до свидания». Результат не заставил себя долго ждать. На другой же день заявление от Панова лежало на столе начальника милиции и у прокурора.

Не зря поётся в татарской песне: «Я не понял, не заметил, как промчалась юность навсегда». Не то что юность, а даже самые обыденные вещи незаметно для тебя могут, оказывается, за короткое время разрастись, раздуться, подняться как тесто на дрожжах!

Упомянутая комиссия вовсю готовится к проверке института, а родители парней данного факультета давят на меня, ищут способы приостановить проверку, крутятся возле Панова, как благовоспитанные коты, тыр-пыр, дескать, от сломанных рёбер ещё никто не умирал, а живым деньги всегда нужны. А я трещу, скриплю, как зажатая крупными льдинами деревянная лодка.

Когда пришёл день голгофы, то есть день заседания бюро, пришлось-таки мне и Фариту Юсупову, бывшему тогда деканом факультета иностранных языков, поставить подпись под приказом об отчислении Мингазетдинова Рубина из института. Избежать этого возможности уже не было. К заседанию был подготовлен богатый материал, да и Первый, как стало известно, уже был настроен вынести самое строгое решение.

В конечном счёт, в нашем категоричном, духовно ограниченном обществе виноватым, как известно, всегда остаётся стрелочник. И вот этот мой приказ теперь начал работать против меня.

Отец Мингазетдинова Рубина Алмаз-ага был председателем знаменитого колхоза «Зай» Альметьевского района, депутат Верховного Совета Татарстана, в общем, человек авторитетный. К тому же он оказался ещё закадычным другом моего очень уважаемого мной школьного учителя Гайнана Беляева, бывшего в то время председателем райисполкома Альметьевского района. Таким образом, к этому «делу» подключились Беляевы, которые в то время имели влияние почти на всю республику, особенно на районы Прикамья. Я спокойно объяснил Алмазу-ага Мингазетдинову своё положение «между молотом и наковальней».

Для Беляевых же подобные проблемы были не впервой, через них делались дела и покруче, опыт богатый, поддержка крепкая. Они хорошо представляли себе образ действия и возможности советской системы. Секретаря Елабужского горкома партии Салиха Габдуллина они знали тоже хорошо и понимали, что самим бросаться с головой в омут бессмысленно.

Разобраться в этом деле было поручено Челнинскому секретарю горкома по идеологии и секретарю райкома партии Тукаевского района Юлдузу Курмашеву. Последний с Салихом Габдуллиным, елабужским секретарём, почти ровесники, оба специалисты по сельскому хозяйству, часто встречаются, тепло общаются. По логике, которой руководствовались Беляевы, Салих Габдуллин не посмеет отказать своему коллеге. Теперь уже Курмашеву придётся напрячь всю свою хитрость и мастерство, чтоб уломать этого упёртого Габдуллина.

– Вот тебе партийное поручение – пусть Салих Габдуллин перестанет цепляться к тому парню, – сказал ему на прощание Раис Беляев.

Виртуоз в аппаратных играх, маэстро Беляев Раис Киямович на сей раз промахнулся. Елабужский секретарь встретил челнинского гостя радушно, накрыл на стол, щедро наливал в рюмки «целебную водичку», но на просьбу дать Мингазетдинову закончить институт, да и прокурора не беспокоить по пустякам, дело закрыть, его ответ был категоричным:

– Я к этому грязному делу никакого отношения не имею. Там есть ректор, партком. Пусть сами разбираются. О том, что Мингазетдинова отчислили, впервые узнал от тебя.

– Я ведь не по своей инициативе пришёл. Раис Киямович направил. Что же ему передать?

– Я ведь уже сказал, я тут не при чём, ты же сам знаешь, Юлдуз, мы с тобой колхозники, с утра до вечера трудимся в поте лица. Это вон институтские маются от безделья и без конца жалобы строчат. Вот к ним и иди, проверь, проясни ситуацию. Что касается прокурора, сам знаешь, он скажет, что ещё указом Ленина прокуратура объявлена независимой организацией, никому подчиняться не обязана.

Таким образом, Курмашев ушёл очень обиженный, не солоно хлебавши. А я в это самое время имел телефонный разговор с Первым заместителем Председателя Совета министров Татарстана Хасановым. Сам позвонил:

– Здравствуй, Хасанов, – произнёс он сухо.

– Добрый день, Мансур Хасанович. Слушаю вас, – сказал я как можно равнодушнее, хотя самого уже бросало то в холод, то в жар, то я садился на место, то вскакивал…

– Ты что это себе позволяешь, не даёшь сыну депутата Верховного совета получить образование. Из-за какого-то там пустяка отчислил его из института. Это – Мингазетдинов Рубин, кажется, отец его был у меня.

– Дело этих ребят сильно усложнилось. Потерпевший написал заявление в прокуратуру. В коллективе был большой шум по этому поводу. Мингазетдинов – зачинщик драки, поэтому пришлось назначить ему такое строгое наказание.

У нашего поколения к Мансуру Хасановичу особое отношение. В то время, не считая секретаря обкома Татарстана Салиха Батыева и крупного партийного деятеля того времени Камиля Фасеева, Мансур Хасанович был единственным в руководстве советского аппарата, кто не боялся произносить свои выступления на татарском языке. Никто из секретарей по идеологии с татарскими именами и фамилиями не сумел подняться до такого уровня и даже не считал необходимым уметь читать и писать на своём родном языке.

В ходе разговора я пытаюсь прояснить проблему.

– Да я и сам не хотел портить жизнь парню, прошедшему армию, да и с экзаменами у него всё было в порядке, но Габдуллин подошёл к этой проблеме очень категорично, сам не пойму, почему, – потом, собрав всю свою решимость (по телефону это, конечно, проще), добавил: – может, вы сами ему позвоните?..

Но это предложение не нашло поддержки.