Тибетская книга живых - Марк Вадимович Розин
– У меня скучные мистические тетеньки… Не чета твоим.
Лев подошел к Миле и положил руку ей на плечо. В хорошем настроении… Попробовать?
Он включил на телефоне танго – и Мила вдруг поддалась. Она когда-то занималась танго, звала Льва, но он не пошел. А теперь он вдруг пожалел и неумело-нелепо повел ее за собой. И она повелась и засмеялась:
– Ты у меня дурень…
И так они танцевали целых три минуты, после чего Мила привычным движением вывернулась и сказала:
– Спать, спать. Это ты нежишься до полудня, а мне рано вставать.
– Я не до полудня, – обиделся Лев.
Мила нырнула в душ. Он встал около душа, дождался, чтобы она вышла, и попробовал ее поймать. Мила изящно нырнула под его руку:
– Фу, какой грязный! – и устроилась в постели.
Лев побрел в душ. Когда через три минуты он вышел, Мила безмятежно спала. Или притворялась?
«К кому я хочу пристать? К Миле? Или к Фло? Кто мне на самом деле нужен?»
* * *
Очередная встреча четверки приближалась. «Придет ли она? – думал Лев. – Как мы встретимся?»
Фло пришла, и Лев понял, что очень рад ее видеть. Она коснулась его руки, покраснела и сказала:
– Привет, человек!
Льву показалось, что и она рада его видеть. И эта шутка – «человек», а не «Лев» – показала их близость.
Лев рассказал группе о своих изысканиях.
– Я много чего узнал, прочел дневники Александры Давид-Неель, даже добрался до мистиков: Блаватской, Рерих. Как я все же не люблю мистиков… – Он хотел сказать «мистических женщин», но обвел глазами своих спутниц и осекся. – Никаких упоминаний о Караване.
– У меня есть книга, которая рассказывает про Караван, – внезапно сказала Юдит.
«Неужели?» – подумал Лев. Он не верил Юдит, но раз за разом обнаруживал, что она действительно что-то знает.
– Почем ты раньше не говорила?
– Я тебе покажу, – проигнорировала его вопрос Юдит, – книга у меня дома.
– Что за книга?
– «Тибетская книга мертвых». Но только эта не та книга, которую все знают. Настоящая «Тибетская книга мертвых».
– Откуда она у тебя? Это не подделка?
– Не подделка.
Все замолчали, переваривая сказанное. Юдит продолжила.
– Текст, который принято считать «Тибетской книгой мертвых», написан на тибетском языке; он сформировался около тысячи лет назад. Ребенок по меркам тибетской цивилизации. Настоящая же книга мертвых написана на прототибетском. Еще его называют протобирманским. Этому языку не меньше четырех тысяч лет.
– Может быть, ее потом перевели на современный? – решил побыть ученым Лев.
– Нет, тексты не совпадают. В них нет ничего общего.
– Ничего?
– Ни одного предложения.
– И там сказано про Караван?
– Да.
– И у тебя дома есть такая книга?
– Да, – опять подтвердила Юдит.
– Копия?
– Оригинал.
Все как завороженные рассматривали Юдит.
– Ты знаешь старотибетский язык?
– Я его расшифровала.
Оцепенение присутствующих продолжалось.
– Приходи завтра ко мне домой.
«К ней домой?!» – с ужасом подумал Лев.
Юдит обвела взглядом остальных:
– Сначала покажу Льву, вам – в следующий раз.
– Хорошо, – неуверенно сказал Лев, – спасибо… Приду…
* * *
Юдит жила в старом доме на Патриарших прудах. Лев подошел к большой деревянной двери, ведущей в подъезд, и завис… Не хотелось ему идти к ней в гости. Какая-то тяжесть исходила от нее, такая же, как и тяжесть этой двери. Он вздохнул и нажал кнопку домофона.
Внутри огромный голый подъезд, «парадное», как сказали бы в Санкт-Петербурге. Когда-то тут лежала ковровая дорожка и сидел консьерж, сейчас – только высокие гулкие потолки, осыпавшаяся лепнина и облупившаяся краска. Лифт был, но какой-то узкий и настолько ветхий, что Лев решил подняться пешком.
Квартира оказалась еще более обветшалой. Огромная темная прихожая, старый обшарпанный шкаф с покосившейся дверью и почерневшим треснутым зеркалом, выбитые паркетины на полу. И посреди этого стояла Юдит в свитере-хламиде, монументальная, грузная, с торчащим черно-седым ежиком на голове.
Она провела Льва в комнату – такую же большую и пыльную, как и все в этом доме. В углу стояла плохо прибранная кровать – наверное, здесь она спит, – а вся остальная комната была завалена книгами. Вдоль стен высились книжные шкафы – некоторые явно дореволюционные, другие – облупившиеся полки советского времени, но и их не хватало, так что рядом со шкафами прямо на полу громоздились стопки книг, напоминая полуразрушенный замок со множеством башен разной высоты.
– Логово настоящего ученого, – пошутил Лев, стремясь разрядить атмосферу. – Неужели ты прочитала все эти книги?
– Да, – односложно сказала Юдит.
Лев огляделся в поисках предмета, на который можно сесть, и ничего не нашел – все стулья были завалены. «Вряд ли она предложит чай, – подумал он. – Даже воду в этом доме пить опасно. Надо посмотреть книгу и уйти».
Юдит убрала с одного из стульев какие-то тряпки – видимо, свою одежду – и пододвинула Льву. Затем расчистила другой стул для себя. На стол она водрузила огромный, в полметра ветхий фолиант.
«Как в сказке, – подумал Лев, – и переплет кожаный, и загадочный узор на обложке. Прям тысяча и одна ночь».
– Это «Тибетская книга живых», – сказала Юдит.
– Почему «живых»? – не понял Лев. – Она же вроде называется «Тибетская книга мертвых»?..
Вопросы Юдит игнорировала.
Лев с осторожностью прикоснулся к кожаной обложке. Она выглядела старой, потертой, но целой. Украшена выцветшим узором. Внутри серая плотная бумага, испещренная бурыми пятнами и закорючками, больше напоминающими иероглифы, чем буквы.
Юдит особенно медленно, тщательно подбирая каждое слово, заговорила:
«Утроба матери держала меня крепко и не пускала жить. Я молил, но никто не услышал, я орал, но никто не ответил, я стучал, но ворота не распахнулись. Тело мамы дрожало и не пускало. Я толкал ногами, бил головой, но оно сжималось еще сильнее. Сердце мамы стучало страхом, воды сделались горькими. Не было нико-
го помочь мне. Я умирал. Ярость пришла в мое сердце – я разорвал мамину плоть и вышел в мир. Во мне загорелся огонь.
Я хотел есть – мама спала, она не слышала моей мольбы. Я позвал – она отвернулась. Я заплакал – она вздохнула. Я заорал – она вздрогнула. „Исчезни, – услышал я, – уйди в небытие, не мешай“. Огонь метался во мне, я опалил сердце мамы своим криком, мама пришла ко мне, я бил ее грудь, я кусал ее сосок, я взял молоко, я победил – она боялась меня, она приходила на мой зов. Когда мама послушно кормила меня, я не делал ей больно. Ровно горел огонь моей жизни.
Папа сделал лук для старшего
