Акулы из стали. Соль, сталь и румб до Норда - Эдуард Анатольевич Овечкин

Идти в толпе было весело, но пропускать уже оказалось нечего – транспаранты свернули, и люди просто ходили туда-сюда, видимо, ожидая, что кто-то устроит им праздник и они в нем с готовностью поучаствуют. Некоторые устраивали праздник сами себе и даже прямо на Невском, разливая из рукавов и заметно веселея после того, как выпьют.

– Мария, а вы ведь тоже замерзли. Может, зайдем – и по чаю? Я угощаю.

– Егорка, ты как насчет чая?

– С пышками?

– Егор, ты меня удивляешь даже, разве я осмелился бы предложить озябшей даме чай без пышек?

Егорка прыснул – ему показалось смешно, что его маму называют дамой. В его понимании дамой называть следовало только строгих женщин в очках, с наброшенным на плечи платком и непременно дежурящих на каком-нибудь посту: вот в музеях на стульчиках в уголках, например, точно сидят дамы. А мама его бывала строгой редко, очков не носила вовсе и улыбалась при любом подходящем случае. Ну какая из нее дама?

* * *

В пышечной на Желябова народу было страсть как много – очередь, загибаясь, тянулась из дверей на улицу еще метров на десять.

– Подождем? – уточнил Слава. – Или дальше куда двинем?

– Вот нечего вам делать, – обернулась к ним бабушка, человека за три спереди от них, – вы же с ребенком! Идите так, мы же не в Москве, знаете, душиться тут!

– А если остальная очередь против? – засомневался Слава.

– А если остальная очередь будет против, – бабушка сняла очки и оглядела улыбающихся людей, – то скажите им, что вы от Виолетты Аристарховны, и дело с концом!

– Да проходите, проходите, – немедленно согласилась очередь.

– Мы не знаем, кто такая Виолетта Аристарховна, – заметил мужчина откуда-то спереди, – но звучит это довольно серьезно!

Взрослые взяли себе кофе с молоком и Егорке – чаю. С тарелочками дымящихся пышек уселись у окна, сняли верхнюю одежду и помахали Виолетте Аристарховне. Та, оторвав взгляд от какой-то потрепанной книжонки, выставила вверх большой палец.

Чай обжигал, и Егорка, помня о том, что на людях прихлебывать нельзя (а желательно этого не делать вообще, но так уж и быть, говорила мама, потерпим лет до шести), долго и сосредоточенно дул в чашку перед тем, как отпить первый раз. Взрослые смотрели на него с умилением (к чему Егорка уже привык и не обращал внимания) и жевали пышки молча. Да и как-то не по себе было бы растягивать удовольствие разговорами, когда вон очередь за окном стоит, и хотя никто на них не смотрит, но наверняка же в душе осуждают за медлительность и слабое человеколюбие: хоть за окном и Ленинград, но не до такой же степени.

– Предлагаю на брудершафт, пока есть чем, и перейти на «ты», – протянул Слава маме свой почти пустой стакан кофе.

– Хм, – ответила мама, – не больно-то вы высокого мнения о ленинградских женщинах, раз думаете, что они с первыми встречными незнакомцами на брудершафты выпивают в пышечных.

– Мама, – поднял руку с пышкой Егорка, потом дожевал и продолжил: – ну какой же он незнакомец? Он же Слава-моряк, который показал мне парад!

– Действительно! – с готовностью поддержал Слава. – Какой же я после того, что у нас с вами было, незнакомец?

– Вечно вы, мужчины, заодно, ты посмотри! – Мама шутливо погрозила Егорке пальцем. – Давайте тогда без брудершафтов, а то неудобно – люди смотрят.

– Маша? – как бы попробовал ее имя Слава.

– Слава! – утвердила договор Маша.

* * *

После пышечной на улице стало намного уютнее, и Егорка захотел еще погулять.

– А никто не будет волноваться, что вас долго нет?

– Нет, – махнул Егорка, – мы одни живем вдвоем, и только мама у нас дома и волнуется!

– Эх, – сдвинул шапку на затылок Слава, – а ведь была мысль в ресторан вас завести, но, думаю, а вдруг – муж есть и будет некрасиво?

– Нет у нас мужа, – ответил Егорка, а Маша покраснела и засмущалась:

– Ну обязательно, что ли, муж? А может, у меня жених есть?

– Странно… – хмыкнул Слава.

– Что странно?

– Что мы уж больше часа знакомы, а ты до сих пор говоришь «есть» вместо «был», когда дело жениха касается.

Маша даже остановилась:

– Ничего себе, моряки-то прыткие какие!

– Решительные, Маша. – Слава взял Машу под локоток, и они пошли дальше. – Это называется – решительные!

* * *

Жили Маша с Егоркой в коммуналке возле площади Восстания, и гулять решено было в ту сторону: Маше нужно было еще закончить домашние дела и вовремя лечь спать – завтра же на работу.

– А я в отпуске, – сообщил Слава, – у друга тут живу. Наслаждаюсь культурной столицей. А где ты работаешь, Маша? Давай я тебя завтра встречу после работы? А Егорка днем где? В садике?

– В садике, да, я после работы его забираю.

– Ну вот – видишь, как все ловко складывается? Тебя встречу, Егорку заберем и сходим куда-нибудь. Ненадолго. А потом, в выходные, можно будет и надолго.

– Я не знаю даже… Мне в магазин еще нужно будет сходить… хотя бы.

– Так давай я схожу! Я же в отпуске! И встречу тебя прямо с продуктами, чем значительно сэкономлю время!

– Я – за, – сказал Егорка.

– А вас, молодой человек, никто и не спрашивал! Слава, я не знаю даже, как-то все странно выходит… быстро… Мне же надо подумать.

– Да что тут думать, Маша? Я же не замуж тебя зову, а просто погулять! Диктуй список, что надо в магазине купить. А завтра на работе и подумаешь. Проблемы надо решать по мере их поступления. Правильно? Правильно!

И Слава незаметно подмигнул Егорке. Егорка мигать одним глазом еще не умел и поэтому подмигнул в ответ обоими.

Почти стемнело, и Невский стал еще красивее: всего временного, цветного и трепещущего на ветру видно не было, а желтый свет от окон и фонарей прижимал тени к стенам, отчего они становились черными и загадочными, вместо серых и обыденных. Да, и в серых была история, но вы же меня понимаете: черный – совсем не то, что серый. И обелиск на площади Восстания, если смотреть издалека, будто парит над темной площадью. А если и не парит, то вот-вот собирается взлететь.

Слава проводил их до двора – обычного ленинградского стакана, изнутри которого казалось, что обрамляющие его дома тянутся до самого неба и окон в них столько, что в одном