Зимняя почта - Саша Степанова
— Возьми мои. — Ты схватился за ботинок, чтобы разуться, но я удержала твою руку.
Угловой дом по ту сторону перекрестка сиял. За высокими витринами первого этажа горели люстры. Я присмотрелась: да это же перевернутые елки с растопыренными лапами! Висят, прикрепленные к потолку, и на каждой ветке — небольшой столик с канделябром. Там были еще какие-то… Люди? Тени? Разглядеть получше мешали огромные меховые шапки на их головах. Существа расхаживали по еловым лапам, как по лестницам. Какого же они размера?.. Внутри явно было натоплено: свет дрожал, казалось, его отбрасывало пламя огромного камина, слышался звон бокалов и стук приборов, а я стояла в одних промокших носках и не чувствовала пальцев.
— У них есть то, что нам нужно, — опередил меня ты.
Точно — шубы. Рыжие, черные, палевые. Теплющие! Шубы покачивались на вешалке прямо у входа, кажется, всего-то приоткрыть на щелочку и стащить ту, что висит с краю… Хотя бы одну на двоих! Ты подумал о том же — и уже дергал дверь за ручку. Я подбежала, чтобы помочь. Сразу стало понятно, что усилия напрасны. Дверь была заперта, от стекла тянуло жаром, будто обитатели решили спечься, присвоить все существующее в мире тепло. Мне и правда казалось, что тепла не осталось нигде, кроме этого зала. И еще — что, если постучать, нам откроют.
Ты уселся на широкий карниз под окном и решительно стянул ботинки.
— Забирай, тебе нужнее. Отыщи свою бабушку, а я дождусь вас здесь.
— Нет. — В горле будто застрял ком снега. Ледышки царапали гортань. Ты подтянул колени к груди, обнял их руками и опустил голову.
— Не переживай за меня, окно довольно теплое. Найдешь ее, и мы вернемся домой втроем.
— А если…
— А если нет, то вдвоем. Помнишь, что говорил дед? Никуда не лезь, только смотри, и дорога назад останется открытой.
Я сунула ноги в твои ботинки и с силой затянула шнурки. Поспешно, чтобы не передумать, зашагала прочь, но перед тем, как свернуть на Студеную, не выдержала и обернулась. Отсюда, издалека, полукруглое окно странного ресторана выглядело жерлом огромной печи. Над кирпичной трубой разносились искры. Ты по-прежнему сидел на карнизе, и налетевший ветер заметал тебя снегом.
5
— Так себе, конечно, провожатый, — тихо сказала я вслух, чтобы немного себя приободрить. — Когда вернемся, поставлю ему одну звездочку и напишу отрицательный отзыв.
Голубь снова куда-то подевался. Улица выглядела так, будто все жильцы одновременно умерли: окна многоэтажек темные, вокруг ни одной привычной вывески, ни звука, кроме тех, что издавала я сама. Новый год наоборот — антипраздник, когда не осталось никого, кому нужны были бы даты, а значит, каждый день одно и то же число одного и того же месяца, возможно, все уже случилось, просто некому сказать об этом.
— Ба! — крикнула я, разгоняя тишину. — Бабушка-а!
Эхо прыгнуло между стенами и растаяло.
— Ба, здесь страшно! Пойдем домой!
«О-ой!» — украло эхо.
— Пойдем домой, — повторила я тише и вынула руку из кармана. С трудом разжала замерзшие пальцы — на ладони лежали ключи.
А что, если бабушка и пошла домой? Ведь в Верхнем Новгороде у нее есть дом — наш дом!
«Хр, хр, хр-хр-хр», — ускорилось вместе со мной.
Я бежала целую вечность. Мимо проносились одни и те же здания. Казалось, их копируют и вставляют, улица тянется, тянется — и не закончится никогда. Верхний Новгород не хотел, чтобы я добралась до дома. Под ботинком хрустнул одинокий елочный шар. Следующий я перескочила, заметив в последний момент, и провалилась в сугроб.
Ветер усиливался. За пару секунд, пока я пыталась выбраться, вокруг намело уже по пояс. В сгустившейся мгле что-то легонько коснулось лица. Щурясь от летящих в лицо снежинок, я попыталась разглядеть, что это было. Ветка? Наш вековой дуб — вот же он, совсем рядом! Кто-то украсил дуб игрушками, и теперь они трепыхались, бились друг о друга и не падали только чудом. Под шапками снега одна из ветвей склонилась так низко, что можно было попробовать за нее ухватиться.
— Сюда, — уговаривала я. Тянула руки, но ветер снова и снова лишал меня опоры. — Пожалуйста, еще немного!
Можно подумать, дуб меня услышал. Ветка опустилась к самому носу и замерла, покачиваясь. Сверху сидел сизый горе-провожатый. Как только мне удалось закрепиться и выдернуть ногу из снежной топи, он перелетел в галерейку.
Точнее, попытался. Бедолага хотел пристроиться на перила, но шипы от птиц кололи лапы, и голубь снова и снова хлопал крыльями, тщетно подыскивая свободное место.
— Сейчас, подожди!
Как назло, вокруг не нашлось ничего, чем можно было бы погнуть шипы, так что я сняла с себя куртку и растянула ее по перилам. Голубь наконец перестал суетиться и уселся на ткань, поджав лапы. Кажется, он был мне благодарен.
— Только никуда не уходи, — попросила я его и приблизилась к двери. Мне не нужно стучать, чтобы войти. Это мой дом.
Домофон не издал ни звука, но отщелкнулся. Из подъезда привычно потянуло сыростью и кошками. На полу затертая плитка — говорят, сохранилась та самая. Лестничные балясины с лепниной в пыли и паутине. Может, я просто возвращаюсь с прогулки? Родители скажут, что с бабушкой все в порядке — она нашлась, немного побудет в больнице, завтра мы ее навестим. Встретим Новый год вместе, ты же не против? Я не против — мне здесь нравится: так много снега, а утром первого января мы проснемся затемно и пойдем кататься на тюбинге в овраг. Там такой высоченный склон — многие боятся, а мне, наоборот, весело. Я просто возвращаюсь с прогулки. Родители скажут…
Квартира была пуста. Я тихонько заперла дверь, щелкнула выключателем — света нет, нужно высушить носки и ботинки, в кухне точно должны быть спички.
К счастью, спички оказались на месте. Слегка отсыревшие, но все еще пригодные, они, как обычно, лежали за газовой трубой. Я подпалила одну. Грела руки, пока огонек не добрался до пальцев, с единственной мыслью: придется растопить печь. Ту самую, что давно превратилась в декорацию, в удобную полочку для икон и рецептов на лекарства, в таблетницу, буфет и красный угол одновременно. Печь в бабушкиной спальне, которая так тебе нравилась, «жалко, что не получится ее растопить».
Я тащу несколько сморщенных газет, остаток рулона обоев, настенный календарь за 1999 год, пучки засушенных трав и толстую поваренную книгу. Я не трогаю фотокарточки, рецепты на лекарства, книги получше, тетради с молитвами, написанными от руки, — молитвы изложены своими, то есть
