Лето Лунных лебедей. Всё лучшее на «Л» - Ида Мартин
– Вот ты неугомонная, – Лёха покачал головой. – Ты в курсе, что, когда лезешь в чужие дела, то потом одни неприятности?
Сам того не зная, он попал в точку, и это немного меня остудило.
– Ладно. Занимайся. Не буду больше отвлекать, – я поднялась, но потом вспомнила. – Кстати, твоя подружка мне сегодня дохлую крысу подкинула. Попроси её, пожалуйста, больше так не делать. Не то я скажу маме, и она напишет пост о живодёрах со ссылкой на Олину страницу.
– Это плохо, – Лёха задумчиво постучал пальцами по столу. – Очень плохо, что она так сделала.
– Разумеется, ничего хорошего.
– Нет, ты просто не совсем в теме. Когда мы с Дядькой играли в футбол, Оля с Сабиной, естественно, туда припёрлись. И Оля заявила, что, пока не добьётся того, чего хочет, будет доставать тебя.
– И чего же она хочет?
Лёха с показной стыдливостью опустил глаза, но долго не продержался, разулыбавшись смешной детской улыбкой:
– Этого я тебе сказать не могу.
– Всё понятно. Тогда почему она решила доставать меня, а не твою ночную подругу?
– Может, потому, что она о ней не знает?
То, что его ничуть не смутил этот вопрос, вызвало во мне вспышку негодования, однако виду я не подала.
– Не вздумай втягивать меня в свои интрижки. Мама из-за тебя и так переполошилась.
– А чего из-за меня?
– А чьи были девчонки? Кто запулил сэндвич в зонт?
Стоило это произнести, воображение сыграло со мной злую шутку: перед глазами снова встала картинка, как Лёха в позе супергероя размахивается сэндвичем, будто диском фрисби. Я расхохоталась. А он, словно того и ждал, быстро обойдя вокруг стола, остановился в двух шагах от меня:
– Как говорит мой папа, легче уговорить ни на что не согласную женщину, чем отговорить на всё согласную, – он легонько дёрнул меня за косичку. – Это я про Олю, если что. В общем, есть предложение. Идём к Белой Бабусе выслеживать Аглаю и девочку?
– Ага. А взамен ты попросишь не рассказывать Оле про Асю?
– С тобой приятно иметь дело.
– А с тобой неприятно.
– А что не так? – Его удивление было настолько искренним, что пришлось напомнить себе, что о моих заморочках он не знает и ни в коем случае не должен узнать.
– Мы уже взрослые и не можем безнаказанно влезть в чужой дом. Даже если в этом доме сто лет никто не живёт.
– С одной стороны, я согласен, а с другой – тебе же ничто не помешало разломать Дядьке сарай.
– Это получилось случайно!
– Ну как хочешь. Моё дело предложить. Передумаешь – ты знаешь, где меня искать.
Он вернулся на своё место, сел и взялся за учебник.
– Мне не нужны твои одолжения. Я и так ничего не собиралась говорить Оле.
– Не переживай из-за неё. Я разберусь.
Хрупкое равновесие нашего перемирия готово было пошатнуться.
– Зачем нам лезть к Бабусе, если у Аглаи и со стороны леса участок отлично просматривается?
– О! Узнаю старую добрую Варю, – откликнулся Лёха с радостной благодарностью человека, не желающего ссориться. – Старую – это образно, если что.
– Нет, Лёш, если ты считаешь, что я всё надумываю и подталкиваю тебя к детским глупостям, то совершенно необязательно поддерживать меня в этом. Я пришла лишь для того, чтобы поделиться информацией.
– К твоему сведению, детские глупости намного приятнее взрослых. Я тебе рассказывал, откуда у меня этот шрам на лице?
– Твоя мама говорила, что вы с Тифоном подрались с какими-то ребятами у вас на районе.
– Угу. Просто вспомнил, что, когда меня в тот раз били, у меня перед глазами почему-то только и стояла картинка, как мы с тобой, замёрзшие и продрогшие, сидим на бугре и высматриваем Лунных рассветных лебедей. Так странно. Вроде и больно, и кровища из разодранной щеки хлещет, а я ничего не чувствую, потому что там, на той площадке, где нас разматывали, меня нет. Я сижу в мокрой траве рядом с тобой и кайфую, сам не знаю почему. Детские глупости – это хорошо, Варь. Они действуют как обезбол.
Если бы он стоял рядом, я бы, наверное, не сдержалась – так сильно вдруг захотелось его обнять. К счастью, стол между нами спас положение. Но стоило поспешить, пока Лёха окончательно не превратил мою и без того измочаленную гордость в половую тряпку.
– Тогда пойдём утром, потому что ночью девочка скорей всего будет спать. Будь готов к одиннадцати, – сказала я как можно холоднее, словно меня совершенно не волновала его болтовня.
– А на чипсы с колой сегодня придёшь?
– Нет, Лёш, для одного дня тебя и так слишком много. Моя нервная система уже даёт сбой.
– Да что такое-то? – Он пнул соседний стул. – Можешь прямо сказать, что я не так делаю? Что конкретно тебя постоянно раздражает и злит?
– Не выдумывай. Нет никакой злости. Просто я сама по себе такая. По жизни. Злая и вечно раздражённая.
Я вышла из шатра, постояла немного, обдумывая наш разговор, и вернулась.
Лёха уже сидел над тетрадкой, обхватив голову, и всем своим видом показывал, что я мешаю ему заниматься.
– Помню, ты говорил, что сознание определяет бытие, – сказала я. – И что, когда обижаешься, наказываешь себя сам. Я бы очень хотела, чтобы всё было по-другому. Можешь думать что хочешь, но мне нравилось с тобой дружить, и то, что произошло потом, это какая-то нелепица. Сейчас уже всё по-другому, конечно. И мы с тобой другие, и наши интересы тоже. Но просто знай, что то, что я тогда наговорила, – это только от нервов. На самом деле я так не считала… Тогда точно не считала. Это потом всё изменилось. Впрочем, неважно. Лёш, слышишь, я… Я предлагаю обо всём забыть. Ты о своих обидах, а я о своих. Никто никому ничего не должен. Можно же просто поддерживать цивилизованные соседские отношения?
Он продолжал угрюмо гипнотизировать тетрадку. Но, если бы он смотрел в глаза, я бы, может, и половины того, что сказала, не смогла бы сказать.
– Этим летом я очень часто вспоминаю все наши детские игры и то, какие мы были простые, необидчивые и честные. Не понимаю, почему люди с возрастом так сильно меняются. И ты, и я… Скажи мне кто-нибудь в двенадцать лет, что мы с тобой будем грызться как кошка с собакой, я бы никогда
