Репатриация - Эв Герра

Разглядывая шрамики на плечах Рафаэля, я думала, что и с ним, наверное, буду поступать так же, как с Габриэлем, стану ему лгать — так я поступала со всеми мужчинами, даже с теми, кого любила; я разглядывала шрамики Рафаэля, думая, что я ничем не отличаюсь от отца: мной движет один лишь эгоизм. Габриэля я любила, но ведь и с ним обращалась дурно: вся эта моя ложь, приступы гнева, пощечины на мосту Гийотьер, где я орала на него, сыпала угрозами: чрезмерная ревность была у меня не от любви — так проявлялась глубинная ненависть ко всему, что мне не нравилось, чему я сопротивлялась, а использовать людей, даже любимых, я умела не хуже отца.

11

В воскресенье 19 мая, то есть когда со смерти отца прошло более двух недель, я открыла глаза после полудня и толкнула дверь спальни. Свет из широко распахнутых ставень меня ослепил. Повернувшись к окну спиной, я увидела прибранную столовую, где все стояло на своих местах. Стулья были задвинуты под стол, тарелки сложены в шкафчики. Я вышла на порог дома и поняла, что Рафаэль уехал: фургона не было — на гравийной дорожке остался лишь след от его шин. Рафаэль уехал, ничего не сказав, оставив после себя еще горячую кастрюлю на плите и перевернутые подушки, он уехал утром, поднявшись с кровати, забыв сигареты, уехал, не сказав ни единого слова.

Я взяла пачку сигарет и сунула ее в лифчик. Если Рафаэль и правда сбежал, то мне хотя бы осталась пачка Camel. Я включила ноутбук.

От Режиса до сих пор никаких новостей, самого его тоже не было в сети. Я открыла наш чат, чтобы написать ему.

Режис,

Возможно, у тебя не было времени, ведь у каждого своя жизнь, свои дела, но я думала, что друг если уж дал слово, то сдержит его. Я очень разочарована. Вероятно, я слишком наивна, раз верю обещаниям. Я жду ответа вот уже два дня. Ты выходишь в сеть, но не соизволишь мне написать хотя бы о том, что занят. Мог бы просто сказать: «У меня нет времени. У меня дела. Я занят». Я же не ребенок и способна понять. Уверяю тебя, я бы поняла. Все было бы нормально, одной такой фразы было бы достаточно. Я не держала бы на тебя зла за это, да просто не посмела бы, ведь сама-то я никому ничего не пишу, зато от друзей, с которыми больше не вижусь и встретиться не стремлюсь, требую помощи и поддержки. Я разочарована, хотя не знаю, чьим поведением: твоим или своим собственным. Не буду больше обременять тебя своей просьбой, не утруждайся понапрасну. Все это уже неважно.

Аннабелла

Я закрыла вкладку с беседой и удалила его контакт.

Новость о смерти отца широко разошлась, и теперь на меня отовсюду сыпались соболезнования, даже от тех, кого я забыла. Хозяйка ресторана, куда мы ходили, написала, что скорбит. Написали и друзья отца, чьих лиц мне уже не удавалось вспомнить, кроме лица Такзука, который всегда выглядел стариком, а теперь совсем подряхлел. Глядя на его фотогра-фию, я подумала, что он и после смерти будет продолжать стареть. Написал и Ромарик, он жил в одном квартале с нами и был скорее другом мне, чем моему отцу.

В былые времена мы вместе ждали транспорт. Ромарик учился в государственном лицее, носил школьную форму и легкий, не в пример моему, рюкзак. До угла переулка, где мы ловили мототакси, я доходила с ним. Он появлялся у нашего дома, подбрасывал камешки и нашептывал на ушко горничной словечки, не трудно догадаться о чем, а потом, спрятавшись за машинами, пытался приласкать ее. Я делала вид, что ничего не вижу и не слышу. Когда около семи вечера мы возвращались, он кричал мне через дорогу:

— Не взрослей слишком быстро, а то мне придется тобой заняться.

Но он не знал, что я уже взрослая и любые заигрывания лишь навели бы на меня скуку. Я вхо-дила в дом, оставляя реплику Ромарика без ответа и зная, что мой гордый и невозмутимый вид потешал его. Я смотрела на него раз в два дня, а то и вовсе не смотрела, захлопывая дверь, можно сказать, у него перед носом.

Мне написал Ромарик, тот парень в школьной форме, живший в конце переулка, ему не терпелось мне что-то рассказать, поговорить о смерти моего отца и о многом таком, о чем нельзя написать. Он оставил свой телефонный номер.

Я вспомнила его мятые брюки, на мототакси он сидел позади меня и клал руки мне на бедра, будто это само собой разумелось. Он клал руки мне на бедра, а потом провожал меня взглядом, когда я оставляла его и шла к приятелям по лицею. Стоило нам приехать, как я тут же переставала замечать Ромарика, расцеловываясь с друзьями, которых привозили на машинах с затемненными стеклами семейные водители.

Во французском лицее Дуалы, где я училась в свои шестнадцать лет, вдали от родных грязных кварталов, царила совершенно особая атмосфера. И эта атмосфера требовала определенного поведения, которое говорило бы о нашем положении в этом учебном заведении и в обществе в целом.

Там учился самый что ни на есть высший свет: дети дипломатов, министров, бизнесменов, руководителей предприятий. Они были вхожи во Французский клуб, посещали коктейльные мероприятия в посольстве, куда таких, как мы, никогда не приглашали. По воскресным и праздничным дням они, нарядившись в белые рубашки поло и синие шор-ты, играли в гольф и обедали в клубном ресторане «Хилтон». А еще здесь учились мы, низший и средний класс, дети инженеров и приехавших на заработки авантюристов, скромных работников, не очень хорошо устроенных в жизни, у некоторых из нас были гранты на обучение, остальные выкручивались как могли, мы никогда не ездили ни на весенних, ни на осенних каникулах в Барселону, в Санто-Доминго или в Нью-Йорк, обувались в кроссовки далеко не самых дорогих марок — Nike, Adidas, Vans. И если опуститься в этой иерархии ничего не стоило (достаточно было, например, чтобы ребенка богатого бизнесмена вдруг привезла на машине мать, а не личный водитель), то подняться — почти невозможно.

Я же была невесть кто: жила далеко от центра города, никто понятия не имел, откуда я приезжаю, кто мой отец, была ли у меня мать, или меня украли из роддома. Каких только слухов