В перспективе - Элизабет Джейн Говард

Заканчивая переодеваться, она отступила от длинного зеркала, чтобы устроить себе нечто вроде профессионально объективного осмотра, порядок которого сложился за долгие годы этого ритуала. Высокая тонкая фигурка в переливчато-синих тонах, которые рубчатый вельвет приглушал почти до черного, уставилась на нее в ответ с серьезным и старательным любопытством; отметила темные волосы, безупречно зачесанные вверх ото лба; задержалась на секунду на изумительных глазах; помедлила на бледной бархатистой тени, лежащей на гребне скулы; засомневалась при виде слабо покачивающихся сережек из граненой стали; серьезно обдумала алый цвет губ; затем быстро пробежала взглядом по длинным темным линиям, из которых узкие и нервные белые запястья выступали, как обособленные живые существа. Она была готова.

Недавно она прочитала в одном журнале статью под названием «Сорок лет – повод для радости». Прочитала внимательно, гадая, почему сам факт достижения сорокалетия воспринимается как угроза для радости. Статья именно так и считала, но все, что удалось выяснить из нее, – что невезучим сорокалетним женщинам следует прилагать все старания, чтобы выглядеть тридцатипятилетними и не думать об этом. Ей как раз было тридцать пять; если бы не Ричард, она вообще не вспоминала бы о своем возрасте, а если и вспоминала, то просто констатировала факт как дату саму по себе, которая не имеет смысла как таковая. Она сошла вниз, к мужу.

Он развел огонь, который теперь жарко пылал, и устроился в одном из старых плетеных кресел Дороти, поставив перед собой на стол бокал. Войдя в кухню, она поняла, что он уснул, но он спал и просыпался с такой молниеносной легкостью, что это могла заметить лишь она.

– А теперь, – сказал он, – выпей большой бокал беспошлинного джина.

Она заметила, что свой чемодан он поставил на буфет.

– Что с нашим ужином?

– Сначала ты должна выпить достаточно, чтобы перестать беспокоиться о том, что не имеет значения. Я приготовил нам вкуснейший ужин.

– Ты на редкость одаренный человек, – отозвалась она, опускаясь во второе плетеное кресло с бокалом, который он подал ей.

– Мои сосуды полны свечей[11], – ответил он. Такие замечания забавляли ее, но смеха не вызывали.

– Больше никогда этого не сделаю, – помолчав, добавил он.

Он изучал ее с отрешенной серьезностью, означающей, как ей было известно, его одобрение. И мне нельзя даже бровью повести, думала она, тем более благодарить его за то, что выбрал мне одежду и согрел комнату; я должна оставаться спокойной и равнодушной ко всему, что он делает, и все будет в порядке.

– Хочу завтра утром пройтись по магазинам. Чего бы тебе хотелось?

– Мне бы серьги, – сразу же ответила она. Ему нравилось, когда какая-нибудь просьба у нее была наготове, нравилось исполнять те ее желания, которые некоторое время лежали у нее в голове на поверхности, и не нравилось, когда она отторгала материальные порывы, подобные по-детски жадному приобретательству, хотя, конечно, эта сторона их обоих – «живи и отдавай» – имела бесконечно секретные правила. Ей следовало хотеть то, что было интересно ему, и предмет ее желаний должен быть таким, чтобы он мог его дать. Она знала, что серьги будут красивыми и к лицу ей.

– И перочинный нож? – вопросительно добавила она. Перочинные ножи он обожал, владел огромной коллекцией, к которой ей нельзя было даже притронуться.

– Зачем тебе понадобился перочинный нож?

– Он был бы очень кстати, – ответила она, выказав уязвимость истины, и поняла, что лишилась всяких шансов получить перочинный нож.

Он фыркнул и допил свой джин. Фыркать он умел сценически.

– Что-то не так?

– Абсолютно ничего. Вниз по моей глотке движется прекрасный раскаленный штопор. Несколько недель джина не пил.

Он вынул блюда из духовки.

– Хорошо поработал, – заметила она, наблюдая за ним.

– Хорошо, – согласился он. – Впрочем, обольщать того, кого знаешь уже давно, гораздо утомительнее.

Раскаленный штопор внезапно ввинтился ей в основание позвоночника. Она сказала:

– Как ты додумался завернуть стейк в бумагу?

– В горячую промасленную бумагу. Не сделай я этого, он получился бы пересушенным. Это неприятное и непоправимое свойство – здравый смысл. Давай есть.

На тарелках у них лежал впечатляющий ужин.

Она спросила, что он сделал с картофелем – получилось потрясающе, а молока в доме не было.

– Не помню. Думаю, добавил какое-то спиртное. И поскольку больше я никогда не буду готовить картофельное пюре, оно просто обязано было получиться потрясающим.

– Ты выдающийся кулинар.

Он отложил нож и вилку.

– Но ты только вдумайся, – сказал он, вперив в нее взгляд с искренностью, верить в которую она не собиралась. – Осознай, насколько тебе повезло присутствовать при таких событиях. Допустим, был бы я настырным и гораздо менее способным человечком, пытался пробовать что-то новое и твердо решил уловить суть: только представь, какую картошку тебе пришлось бы вынести и как мало значило бы для тебя то, что суть я таки уловил. Делать что угодно следует не с умом, а чуть более, чем хорошо.

– С такими последствиями? – Она и смеялась, и недоумевала.

– Разумеется. И больше не делать никогда.

– Решительно с тобой не согласна, и вообще не представляю, как тогда вертелся бы мир.

Он протянул к ней руку ладонью вверх по столу.

– Моя дорогая, – сказал он, – мир будет продолжать вертеться, что бы ты ни сделала. Он сам свою ось точит. Ты и я тут совершенно ни при чем. – Он согнул пальцы, собрал их в кулак и снова распрямил.

– Не принимай всю эту историю на свой счет. Ты не имеешь к ней никакого отношения. Это не твоя вина, даже косвенно. Я буду драться потому, что ненавижу, и потому, что решил драться, а не потому, что мне кажется, что я мог бы предотвратить войну. Серьги я тебе куплю, нож – нет.

Она подала ему руку. Тогда она отчетливо ощутила, что она – его часть, может, и не та часть, которую выбрала бы она сама, но, с другой стороны, возможно, это не вопрос выбора. Мысль (она поразила ее, потому что раньше никогда не приходила в голову), что, наверное, и он не мог толком выбрать, какую именно часть его самого она составит, возникла и уравновесила их неустойчивую близость.

– Я сама куплю себе нож, – сказала она.

Он расцвел ангельской улыбкой.

– Ты выберешь ни на что не годный.

Она уже собиралась спустить ему с рук эти слова, когда хлопнула входная дверь. Господи, я же так и не сказала ему про Ричарда, подумала она. Ах, черт, как я могла забыть? А вслух сказала:

– Это Ричард Кортин, он приехал переночевать. Извини, дорогой, что забыла предупредить