Сестра молчания - Мария Владимировна Воронова

Воинов поднял бутылку и посмотрел на свет луны:

– По чуть-чуть еще осталось. Что ж, давайте выпьем за молчание, только вот уж не знаю, чокаясь, не чокаясь?

– Чокнемся, пока живы.

Элеонора улыбнулась Муре, и той стало почему-то весело.

– Кстати, а с Лазарем Ароновичем как поступим? Надо бы его тоже предупредить, – тихо сказал Воинов.

Мура пожала плечами. Ей почему-то не хотелось, чтобы Гуревич знал, как она его защищала.

– С одной стороны, praemonitus, praemunitus, то есть предупрежден – вооружен, – улыбнулся Воинов, – а с другой – мы же ничего не можем сделать. Как защититься?

– Может быть, уехать куда-нибудь, перевестись? – промямлила Мура. – С глаз долой, все и забудется.

Воинов покачал головой:

– Ах если бы… Но мы с Лазарем Ароновичем люди военные, где прикажут, там и служим.

Элеонора поднялась с табуретки, хотела собрать пустые стопки, но Воинов мягко придержал ее руку:

– Отдыхай, Леля, я сам приберу. Заодно покурю еще, подумаю…

Мура тоже встала, стараясь не греметь ножками табуретки по кафельному полу.

– Спокойной ночи, дамы, – Воинов потянулся за папиросой, – надеюсь, бессонница вас отпустит.

В дверях Элеонора вдруг придержала Муру за плечо своей теплой рукой:

– С вашего разрешения, я поговорю завтра с Гуревичем, – шепнула она, – я часто к нему заглядываю согласовать инструменты, так что вопросов ни у кого не возникнет. Аккуратно обрисую положение дел, и вашего имени, Мария Степановна, упоминать не стану. На всякий случай.

Мура поблагодарила, пожелала супругам спокойной ночи и вернулась к себе. Виктор спал, тихо и уютно посапывая. Луна осталась на той стороне дома, и в комнате было совсем темно. Ощупью добравшись до кровати, Мура легла. Сон упал на нее как теплый мамин плед, под которым она в детстве пряталась от всех тревог и страхов. А повзрослев, накидывала на голову, когда папа долго засиживался за чтением, чтобы огонек керосиновой лампы не светил в глаза. Все равно он мерцал сквозь толстые перекрещенные нити, и от этого снились хорошие, радостные сны.

Где-то между сном и явью Мура успела подумать, что в этот трудный, наполненный опасностью и настоящим горем день случилось и хорошее. Она доверилась тем, кому можно доверять. Ведь, в сущности, это и есть настоящий семейный уют – когда знаешь, что сам не предашь и тебя не предадут. А всякие там домашние ужины, кружевные салфеточки, накрахмаленные рубашечки, все это мишура, дым.

* * *

Кате казалось, что жизнь налаживается. Таточка совершенно освоилась в Нижнем, была в восторге от новой работы и от Антонины Алексеевны, а больше всего, кажется, радовалась неожиданно обретенной свободе. Сомнений нет, она любила внучатую племянницу не меньше, чем родная мать, но любила и свою независимость, к которой наконец смогла вернуться.

Все на первый взгляд было хорошо, но неожиданно тучи стали собираться на той стороне горизонта, откуда Катя не ждала никаких проблем.

Она боялась, что не справится на новой работе. Все же в академии она была протеже самого Воинова и самой Тамары Петровны Холоденко, а здесь обычная медсестра с улицы, не знающая особенностей фтизиохирургии. К тому же еще с сомнительным происхождением. Первые дни она каждую минуту ждала то выговора, то увольнения, но вскоре поняла, что при внешней суровости и строгости коллектив относится к ней неплохо. Ее поставили дежурной сестрой, по графику сутки через трое. В теории. А на практике из-за нехватки рабочих рук приходилось выходить сутки через двое, а то и сутки через сутки. Плюс к этому Катя по собственной инициативе оставалась в дни плановых операций и наблюдала за особенностями их проведения. Но только она стала вникать в тонкости работы, как ведущий хирург Михаил Кузьмич, тишайший и добрейший человек, от которого никто не слышал дурного слова или повышенного тона, вдруг страшно накричал на нее, что она злостно нарушает все нормы трудового законодательства, санэпидрежим и технику безопасности. «После дежурства, – громовым голосом вещал Михаил Кузьмич, – операционная сестра имеет право делать две вещи: пить молоко и гулять в парке». При этом его ничуть не смущало, что сам он после суточного дежурства остается на полный рабочий день.

В общем, на службе все складывалось хорошо. В близкие подруги никто не навязывался, зато и в душу не лезли. Пришла, отработала, ушла, в свободные минуты – чай со светскими разговорами. Никому не было дела до Катиного происхождения, до ее мужа, настоящий он или нет, и какое происхождение у него, и ее партийная принадлежность тоже никого не интересовала. Партячейка и комсомольская организация в больнице были, потому что без них нельзя, но руководители вели себя со сдержанным достоинством, никому не навязываясь. Лишь при поступлении Кати на работу комсорг Верочка Малышева сказала: «Приходи, у нас интересно», и больше не пыталась обратить новенькую в свою веру.

Кате быстро стало ясно почему. Некоторое время она считала молоденькую и очень хорошенькую, в стиле французской гризетки, Верочку медсестрой, и только на третьей неделе работы с огромным изумлением узнала, что Малышева вовсе не Верочка, а Вера Михайловна и является заведующей, а также единственным врачом эмпиемного отделения.

Там лежали самые тяжелые, самые безнадежные больные, как правило БК плюс, и Катя восхищалась, как у хрупкой Верочки хватает сил отвоевывать своих пациентов у смерти и одновременно руководить комсомольской ячейкой.

После того, как Михаил Кузьмич строго призвал Катю к порядку, она как-то незаметно для себя самой прибилась к Верочке. Стала помогать ей на пункциях, а вскоре научилась делать их сама. Выслушивать легкие, простукивать грудную клетку, определяя, где надо сделать прокол, чтобы попасть в скопление жидкости, обезболить, откачать гной, понять, когда надо прекратить процедуру, чтобы не устроить пневмоторакс или шок от смещения средостения. Все это были навыки, граничащие с искусством, и Катя усердно ими овладевала.

Вера была счастлива, что у нее появилась помощница. По штату полагался еще один врач, но его никак не удавалось найти. Узнав, что Катя отучилась три курса в институте, Вера обещала походатайствовать перед главврачом, чтобы тот в свою очередь похлопотал о Катином восстановлении, если она обещает остаться в эмпиемном отделении.

Катя согласилась. Эта работа мало походила на ее детские мечты. Много рутины, много опасностей, много смертей, мало благодарностей. Но медицина вообще такая, здесь если и потемнее, то совсем чуть-чуть. Зато тут она нужна, ее уважают и не интересуются ее социальным происхождением и взглядами на жизнь.

Главное, Кате страстно хотелось