Три истории на моих поминках - Евгения Захарчук
Ветер раздувает пламя свечи, и теплый воск стекает на раскрытые ладони Яны, почти сразу застывая на холоде. Я спрашиваю у Яны, что убеждает ее оставаться. Она швыряет бычок в огонь. Встает со стога сена и машет головой в сторону клуба, обещая показать ответ. Василиса тоже выбрасывает свой окурок, и мы трусцой добегаем до входа, вспоминая, как же холодно без куртки и не у костра.
Яна проводит нас мимо охранников на верхний этаж, на главную сцену. Я ожидаю услышать агрессивное безличное техно и увидеть под стробоскопами ритмично повторяющую одни и те же движения толпу. Я готова встроиться в ряды. Вместо этого я попадаю в помещение, где музыка нежно обволакивает меня. Глицерин испаряется в воздухе, его подкрашивают снизу желтым светом. Бывший завод превращается в джунгли на рассвете. Стереосистема делает каждый звук объемнее.
В зале много людей. Музыка раскрывает внутри воспоминания о том, как в детстве облака казались съедобными и упруго-мягкими. Никто не пытается разговаривать, все слушают молча и внимательно, стараясь не отвлекать друг друга лишними движениями. В первых рядах у сцены некоторые люди лежат прямо на деревянном полу, закрыв глаза и закинув руки за голову. Остальной зал занят десятками кругов, побольше и поменьше, из сидящих на коленях или по-турецки людей. Все они держатся за руки.
Яна приводит нас к самому большому кругу, люди с готовностью раздвигаются и освобождают место, почувствовав наши шаги. Яна хватает нас с Василисой за руки, и мы занимаем пустующее место в круге.
В одной ладони я держу Янину руку. Она еще холодная после улицы и немного пахнет сигаретами, по которым я тоскую.
Я закрываю глаза и протягиваю вторую руку сидящему справа от меня незнакомцу.
Глава восьмая
Оцените свою боль от одного до десяти.
Я никогда не понимала, как отвечать на такой вопрос врачей.
Обычно шкала предполагает наличие эталона для верхней и нижней границы. Твердость минералов по шкале Мооса: единице соответствует тальк, десяти — алмаз. Нет минерала хрупче талька, как и нет минерала тверже алмаза.
Прося оценить боль от одного до десяти, врачи ожидают услышать ответ, на основании которого будут принимать решение о дальнейшем лечении.
С чем сравнивать боль? Какую оценку своей боли даст ребенок, впервые разбивший коленки об асфальт, если боли сильнее в его жизни не случалось? Десять ли это? Стоит ли отправлять такого ребенка на рентген и прописывать ему болеутоляющее?
Вонг и Бейкер предлагают шкалу гримас для оценки боли. Предложенные ими в качестве эталона лица напоминают смайлики.
Ноль — боли нет. Человечек улыбается. Я не испытываю боли, набирая этот текст, но лицо расслаблено, а уголки губ слегка опущены.
Два — боль незначительная. Слабая улыбка. При незначительной боли мы улыбнулись бы, разве чтобы подбодрить обеспокоенного собеседника: все не так уж и страшно.
К шестерке — терпимой боли — брови рожицы начинают хмуриться.
При невыносимой боли — десятке — рожица начинает рыдать.
Ребенок с разбитыми коленками, вероятно, зарыдал бы, но вряд ли его боль была бы невыносимой.
И все же именно на нас ложится ответственность оценить серьезность своей боли. Летом 2004-го я упала с качелей и завопила. Боль в руке была резкой и не проходила, запястье опухло, ничего похожего в моей жизни до этого не случалось. Десять из десяти. Я не могла представить боли сильнее. Травмпункт был закрыт, и бабушка примотала предплечье бинтом к картонке, вырезанной из пакета молока, чтобы зафиксировать руку до утра.
Постанывая от каждого неаккуратного движения, я присоединилась к маме, лежавшей на кровати.
Я спросила ее, когда перестанет болеть. Она ответила, что мне скоро полегчает. Надо перетерпеть этот вечер, а завтра наложат гипс и я перестану чувствовать какой-либо дискомфорт.
Бабушка сидела за столом рядом с нами и ушивала мамины штаны. За то лето мама сильно похудела, и вся одежда стала ей велика. Маме шло быть худой. Раньше она носила каре, и прическа расширялась книзу ровным треугольником, передние пряди волос прикрывали пухлые щечки. Теперь от щек не осталось и следа, а на их место пришли острые скулы, открытые моему взгляду: она заранее коротко отстригла волосы, чтобы не расстраиваться, когда они начнут выпадать.
Глядя, как мама уменьшилась, я испытывала гордость от того, какая она красивая. Тает на глазах, говорила бабушка, почему-то не радуясь переменам, хотя до этого все в нашей семье были безуспешно зациклены на похудении.
Бабушка слышала наш разговор. Она сказала мне, что да, моя боль завтра пройдет, а маме больно каждый день на протяжении последних четырех месяцев.
«Опиши свою боль, — попросила я маму. — Что у тебя болит?»
Она не держалась ни за какую часть тела, не плакала от боли. Лицо не выражало ничего, кроме усталости, несильно, впрочем, отличавшейся от той, которую я замечала за ней и раньше, когда она возвращалась домой после длинного рабочего дня. По шкале Вонг — Бейкер от нуля отделяло только отсутствие маниакальной улыбки, которая полагается человеку, не испытывающему никакой боли.
Мама сказала, что у нее сильно болит живот. Уже давно. Каждый день. Весь день.
Оцените вашу боль в животе. Какая она? Колющая? Режущая? Ноющая? Жгущая? Как можно дать определение боли в животе, если никто никогда не колол в него спицей, не резал его ножом, не растягивал пальцами изнутри, не прижигал желудок сигаретой?
Мы с мамой лежали на кровати, и я пыталась сравнить нашу боль. Боль в животе была постоянной, казалось, она к ней привыкла. Моя боль в руке была новой и резкой. Какая боль сильнее: долгая, интенсивная, но ставшая почта родной или быстрая, но ошеломляющая? Кто страдает больше? И если это соревнование, то что лучше: победить или
