Тот, кто ждет тебя на небесах - Митч Элбом
Разговор с Уолтом довольно безрадостен. Сначала он нервно смеется, потом долго ругается, затем в течение получаса марширует вверх-вниз по лестнице и в конце концов обещает жениться на Энни. Ради ребенка.
– До того, как моя беременность станет заметной, – настаивает Энни.
– Ладно, пусть так, – соглашается Уолт.
Через месяц они идут в здание суда (точно так же, как в свое время Лорейн и Джерри) и заполняют нужные бумаги. А еще через две недели они официально женаты.
Уолт рассказывает о женитьбе отцу.
Энни не рассказывает никому.
Так же, как и у Лорейн, материнство Энни было случайностью, и так же, как и у Лорейн, ее муж не проявлял по этому поводу никакого энтузиазма. Энни порой хотелось, чтобы ее мать была жива и рассказала ей, чего ждать от материнства. Но чаще она радовалась тому, что Лорейн уже нет в живых и она не видит того, что происходит с ее дочерью. Мысль о том, что она разочарует мать, была ей невыносима. Наверняка мать сказала бы: «Разве я тебя не предупреждала о том, что надо быть осторожной?» Все материнские страхи перешли Энни по наследству. Глупая дочь, лишенная всякого здравого смысла. И вот теперь она живет в подвале у своего свекра, а на стене рядом с ее постелью приклеен листок бумаги с телефоном гинеколога.
Уолт, точно шкодливый пес, стал вдруг тихим и кротким. Вечером, придя домой, он по большей части молчал и, словно приклеенный к спинке дивана, часами смотрел телевизор. Энни не говорила ему на это ни слова. К чему?
Она уже успела прийти к выводу, что суть жизни с мужчиной вовсе не в любви, а в терпении и что в ее жизни замужество – не более чем очередной провал.
И вот теперь старушка, придерживая дверь врачебного кабинета, улыбается Энни.
– Сколько месяцев? – спрашивает она.
– Семь, – отвечает Энни.
– Осталось совсем немного, – говорит женщина.
Энни кивает.
Старушка улыбается и желает ей удачи.
Энни медленно бредет по коридору. Она не помнит, когда в последний раз ей сопутствовала удача.
В тот вечер Энни решает не ужинать, а вместо этого собрать пластиковый книжный шкаф из магазина «ИКЕА». Из-за неловкого движения она вдруг чувствует резкую боль в животе – такую сильную, что она сгибается в три погибели.
– Ой, боже… – стонет она. – Боже мой… Уолт!
Уолт везет ее в больницу. Оставляет машину возле входа в отделение скорой помощи. И минуту спустя Энни уже на каталке, летящей по коридору.
Мальчик родился сразу после полуночи – крошечный малыш весом меньше трех фунтов. Энни разрешают его увидеть только много часов спустя. Он лежит в инкубаторе в отделении интенсивной терапии. Он родился недоношенным, и легкие у него не успели как следует развиться. «Ему нужно помочь дышать», – говорит ей врач.
Энни, одетая в синий больничный халат, сидит перед инкубатором. Она уже мать этому младенцу или еще нет?
Она даже не может дотронуться до своего ребенка. Для тепла у малыша на голове голубая шапочка. Его кормят и лечат через трубочки, а дыхательная маска – чтобы удержать ее на месте – приклеена липкой лентой к его розоватым щечкам. Энни чувствует себя никчемной. Всю работу делают приборы.
День сменяется ночью, ночь – новым днем. Приходят врачи, медсестры и другой персонал больницы, а Энни все неподвижно сидит перед инкубатором.
– Может, вы хотите кому-то позвонить? – спрашивает ее медсестра.
– Нет, не хочу.
– Хотите кофе?
– Нет.
– Хотите пойти отдохнуть?
– Нет.
Больше всего Энни хочется сейчас протянуть руку под стеклянный колпак, схватить малыша и бежать. Ей вспомнилось, как они с матерью запаковали вещи и бежали куда глаза глядят.
А потом в 10:23 утра начинает сигналить монитор. В комнату вбегает медсестра, за ней вторая, а за ней врач. Через минуту-другую инкубатор увозят в операционную. Энни просят подождать.
Но малыш больше не возвращается.
Через три дня после рождения мальчик умирает. У врачей мрачные лица. Они уверяют Энни, что сделали все возможное. Медсестра шепчет ей: «Самое страшное, что может случиться». Энни держится стоически. Она бесстрастно встречает их сочувствующие взоры и невидящими глазами обводит опустевшую комнату. Уолт без конца повторяет: «Просто не могу поверить». Энни сосредоточенно рассматривает окна, пол, металлические раковины, как будто хочет взглядом проделать в них отверстия. Наконец несколько часов спустя приходит незнакомая женщина – социальный работник. В руках у нее блокнот, и она начинает осторожно задавать Энни вопросы, как она выражается, «для заполнения бумаг», имея в виду свидетельство о смерти.
– А как звали ребенка? – спрашивает она.
Энни растерянно моргает. Она не успела придумать имени. Ей кажется, что в эту минуту труднее вопроса просто не придумать. Имя… Как же его назвать? Почему-то единственное имя, которое приходит ей на ум, – это имя ее матери. Лорейн. И у нее вырывается нечто похожее.
– Лоренс, – тихо бормочет Энни.
– Лоренс, – повторяет за ней медсестра.
«Лоренс», – проносится в мыслях у Энни. И ее словно ударяет струей воды. У мальчика появилось имя, значит, он действительно родился. А теперь его больше нет.
– Лоренс, – произносит Энни так, словно зовет его. И ее вдруг начинают сотрясать рыдания.
А потом день за днем Энни не произносит ни слова.
Когда Энни завершает свой рассказ, она вдруг сознает, что плачет так же горько, как плакала в тот день в больнице. Ее слезы, падая на землю, образуют озерцо, которое, превратившись в поток, перетекает в необычайно прозрачную реку цвета бирюзы. На берегах реки появились деревья с широкими разноцветными листьями, напоминающими зонтики.
– Сколько же лет ты ждала, чтобы со мною этим поделиться? – сказала Лорейн.
– Целую вечность, – прошептала Энни.
– Я знаю. Я это чувствовала.
– Чувствовала здесь?
– Даже здесь.
– Я не рассказывала об этом никому, только дяде Деннису. Не сказала даже Пауло. Не смогла.
Лорейн устремила взгляд на деревья.
– Тайны, – снова заговорила она. – Мы считаем, что, скрывая наши тайны, мы можем контролировать нашу жизнь, а на самом деле тайны властвуют над нами.
– Малыш не мог дышать, – продолжала Энни. – А после падения воздушного шара мне объявили, что Пауло не может дышать. И весь этот ужас мне пришлось пережить заново. И тогда я сказала то, что хотела сказать, когда умирал Лоренс: «Возьмите мои легкие. Пусть он
