Бездна святого Себастьяна - Марк Хабер

чем оно является или не является. Я прибыл в Бранденштах незадолго до полудня и попросил водителя подождать меня, выглядывая с заднего сиденья такси, чтобы понять, нет ли поблизости кого-то из учеников и последователей Шмидта, его сумасшедших левреток, которые могли прилететь из любой точки мира по одному его зову, чтобы только помочь делу вознесения Шмидта, поддержать его и тем самым оклеветать и опорочить меня. Я посмотрел через заднее стекло в поисках фанатов Шмидта, они ведь так любили поднимать шум вокруг меня, называли меня трусом, жуликом и врагом искусства. Я волновался, вдруг до них все же долетела весть о моем приезде в Берлин и намерении навестить Шмидта на его смертном одре, и хотя я был совершенно уверен, что довольно быстро обнаружу их присутствие хотя бы по усам, отпущенным в честь Шмидта, или по книгам Шмидта в их взволнованных руках («Августу в рапсодии» или «Запятнанному царству», первой и восьмой книгам Шмидта, хотя они с таким же успехом могли держать любую другую его книгу — вторую, четвертую, пятую, шестую), я часто видел этих прихлебателей в разных местах с разными книгами, в некоторых были даже мои предисловия, послесловия, комментарии и дополнения, однако первая и восьмая книги Шмидта оставались самыми успешными. Сам того не желая, я даже выучил имена самых ярых последователей Шмидта, не потому, что мне этого хотелось, а потому, что моя вторая жена любила читать вслух статьи о нашей со Шмидтом вражде и всякий раз звала меня в гостиную, чтобы зачитать особенно забавное оскорбление или навет, а в это время где-то фоном всегда звучал телевизор (очевидное пристрастие моей второй жены), поэтому я еще и слышал, как наши ученики — мои и Шмидта — спорят друг с другом, находясь по разные стороны баррикад на телевизионных ток-шоу или интервью. Поэтому я часто слышал голос Тристана Молино, Который был третьим по значимости после нас со Шмидтом исследователем Беккенбауэра. Молино, судя по всему, пригласили в качестве гостя на какое-то идиотское шоу про искусство, и он, конечно, так и не смог решить, на чьей он стороне. Он поддерживал то меня, то Шмидта, в зависимости от обстоятельств и времени, но зато читал морали, проповедовал и выражал глубочайшее разочарование нашей со Шмидтом размолвкой и последующей враждой, хотя, и я точно знал это, ничто другое на самом деле не делало его счастливее. Однажды моя вторая жена призналась, что это трансляции с конференций и симпозиумов, проходящих в Лиссабоне, правда, она не знала, что именно Португалия — родина самых пылких и преданных поклонников графа Хуго Беккенбауэра, в этой стране задолго до Испании и Польши стали почитать этого художника и его три сохранившиеся картины, причем настолько, что каждый год в октябре в честь них устраивали парад на крутых и извилистых улочках старого Лиссабона с детьми в костюмах змея, апостолов и даже святого осла, а вечером чернильное небо освещали фейерверки, везде играли духовые оркестры, а молодое вино лилось рекой. И это несмотря на то, что картины Беккенбауэра висят в Барселоне, в Национальном музее искусств Каталонии, в галерее Рудольфа. Португальцы так любят «Бездну святого Себастьяна» и две другие картины Беккенбауэра, что часто делают копии, дорогие и дешевые, а потом украшают ими свои гостиные не только в Лиссабоне, но и по всей стране. Ничего этого моя вторая жена не знала, как не знала и того, что именно благодаря Португалии к нам со Шмидтом пришла слава. Это была первая страна, которая отблагодарила нас за то, что мы вновь открыли «Бездну святого Себастьяна», и наши первые лекции, первые интервью и вообще первые шаги на мировой арене были сделаны здесь, в Португалии. В Лиссабоне. Мы со Шмидтом были тогда совсем молодыми, недавно окончившими колледж Раскина. Но ничего этого моя вторая жена не знала и даже не стремилась узнать, у нас с ней не было общей истории, ведь она смотрела в настоящее, а я — в прошлое. Вдобавок к терзаниям о том, публиковать ли мне «Ассамбляж» или нет, а если да, то до или после последней книги Шмидта, меня преследовала идея расставания со второй женой, точнее, устранения ее из моей крайне дорогой квартиры и всей моей жизни, потому что ее увлеченность телевизором, сплетнями и — особенно — учениками и последователями моими и Шмидта крайне раздражали меня и наносили серьезный вред моему психическому здоровью. Меня раздражало даже то, что она, моя вторая жена, тут ходит, разговаривает, даже дышит, я мечтал об одиночестве, постоянно повторяя про себя это слово, как мантру, шепча его и проговаривая вслух. Одиночество. Это слово как будто создавало для меня некую форму уединения. Одиночество, без тебя я погибну.

70

Прибыв в Берлин после паломничества в Верхнюю Баварию, где он поклонялся Черной Мадонне Альтеттингской, Клаус Фогель, молодой священник-иезуит, остановился на ночлег в пансионе на окраине города, пока в соборе, где он будет служить, велись последние приготовления. Все это тривиальное стечение обстоятельств нужно было, видимо, для того, чтобы Фогель встретился с Беккенбауэром, который в это время умирал от сифилиса, лежа за тонкой перегородкой. Граф умирал не то что от поздней, но от самой последней стадии сифилиса, еще более жуткой и неприглядной, чем та, от которой он страдал в Дюссельдорфе. Тело его, почти целиком парализованное и осыпанное гнойниками, сотрясала лихорадка, разум застили галлюцинации, только в них он мог видеть что-то, потому что окончательно ослеп больше года назад. И в этих галлюцинациях Беккенбауэр взывал к ангелам и призракам, умоляя их о смерти или хотя бы недолгой передышке. Совсем рядом с ним, отделенный тонкой перегородкой, лежал Клаус Фогель, чувствительный, богобоязненный, демонстрирующий абсолютную веру, совсем недавно принявший обет целомудрия и бедности; он лег спать только для того, чтобы проснуться, заслышав стоны и мольбы из-за тонкой перегородки. Позже он так и опишет эту сцену: «заслышав стоны и мольбы». По словам Фогеля, это были страстные мольбы о спасении. В холле в этот момент появился хозяин пансиона, крайне неприятный пузатый тип, который начал пинать дверь комнаты Беккенбауэра, хотя на самом деле эта дверь была его собственностью, однако поздняя ночь и алкоголь не дали ему возможности даже подумать об этом. Фогель успокоил толстяка, пообещав помочь страдальцу, и вошел в его комнату, хозяин же отправился куда-то наверх. Несколько десятилетий спустя, после долгой церковной карьеры в Европе и Индии, Фогель упоминал об этом в своих дневниках, которые писал в последнее десятилетие своей