Реквием - Гирдир Элиассон
Я точно Йоунас — или как?
*
Мне предстоит отъезд как раз этим утром, когда я впервые по-настоящему усомнился, кто я и даже существую ли вообще. Из-за длительного одиночества бытие стало сноподобным, отдаленным, нереальным, превратилось в какой-то кинопоказ в 3D, на который тебе забыли выдать специальные очки.
Когда я выглядываю в окно кухни, от этого зрелища становится зябко. Листва на кустах стала еще краснее, чем прежде, а на двух березах в углу сада листья пожелтели настолько, что напоминают перезрелые лимоны. Трава в саду снова выросла высоко, потому что я не косил ее вторично, хотя Андрьес и просил меня. Но меня это не беспокоит, все равно к зиме вся эта трава поникнет. Да и Андрьес ее не увидит. Наверное, сейчас у него есть более важные заботы, чем какая-то трава в дальнем уголке страны, где осень наступает быстрее, чем у него. Вряд ли он услышит, как она растет. Он явно переживает за свою племянницу Анну, они всегда были близки, совсем как дочь и отец, хотя на самом деле он брат ее матери. Это, конечно, потому, что мать Анны рано умерла. Она была у Андрьеса любимой сестрой, и Анна утверждает, что он после ее смерти так и не оправился. По-моему, с Анной так же: она так до сих пор и не оправилась, а я это понял только сейчас — когда уже поздно.
*
Погрузив в машину все, что я беру с собой в столицу (а это немного; ведь я туда ненадолго), для верности похлопываю по нагрудному карману рубашки, где лежит записная книжка. Даже компьютер оставляю здесь: его я и не включал с тех пор, как написал текст той рекламы калифорнийских персиков, и даже не смотрел, что ответили на мое сообщение. Мне это не интересно. Мне это не важно. Зато у меня пробудилось желание отведать калифорнийских персиков, лучше всего — прямо в месте произрастания. Я внес это в свой план, вернее, в «Список того, что я хочу успеть до смерти».
Холодильник, забитый морковью наполовину, ждет моего возвращения. Мне точно не грозит дефицит витамина А, если я на всю зиму останусь здесь, — хота в последнем я не уверен.
Какое-то время машиной (ее марку напоминать не стану, ведь я ушел из рекламной отрасли) пользоваться мне не приходилось, так что она не заводится ни с первой попытки, ни со второй. Это непривычно. Обычно завести ее — раз плюнуть, а вот кое-что другое в ней не мешало бы проверить. С третьей попытки она все же завелась, но мотор вращается с какими-то перебоями. Надо было провести техосмотр, как я и собирался, да только руки не дошли. Буду надеяться, что работа мотора наладится и он довезет меня до столицы.
Я выезжаю задним ходом со своей стоянки, ненадолго задерживаю взгляд на доме и заборе перед ним, и на миг мне кажется, что хозяин этого дома я, а вовсе не Андрьес. Ведь забор перекрашен мной. Затем мне приходит на ум Анна. Я не предупреждал, что собираюсь к ней.
Вечно я все что-то собираюсь.
Когда проезжаю мимо магазина «9/11», на часах в машине 8:45. До открытия еще четверть часа. В ближайшие дни меня в числе покупателей не будет, хотя вряд ли это заметят. Человек, владевший магазином еще до того, как сюда пришла эта торговая сеть, лежит на кладбище. Я вдруг начинаю думать о его усах: продолжают ли они расти в могиле? Мысль, конечно, бредовая, но отделаться от нее я не могу. Я слышал, что, мол, будто после смерти волосы, бороды и ногти продолжают расти — это миф. Однако люди, которые недавно эксгумировали Сальвадора Дали в ходе какого-то судебного дела об отцовстве, рассказывали, что борода у него стала еще пышнее, чем при жизни. Правда, Дали был сюрреалистом, так что, может, он здесь то самое исключение, которое подтверждает правило.
Дорога на юг, в столицу, пролегает мимо морковной теплицы художника. Не знаю, встал ли он в такой ранний час. Мне кажется, тому, кто выращивает морковь, по утрам спешить некуда, тем более он бывший художник, а те вообще встают поздно, следовательно, раз уж человек одновременно и овощевод, и художник (пусть и бывший), то он точно не жаворонок. На улице нет никакого движения. Во дворе неподвижно стоят два трактора, словно динозавры, которые ошиблись эпохой.
«Спасибо за посылку», — бормочу я и вцепляюсь в руль, потому что при подъезде к хутору художника дорога становится заметно хуже. Затем начинается тот маленький песчаный пляж в глубине фьорда, где я нашел яшму. Мне надо переписать «Напев камня», который утрачен вместе с записной книжкой; я уже почти забыл задумку этого произведения. Может, она вспомнится мне за предстоящий долгий путь.
*
Дорога поворачивает на юг, в горы, на высокий крутой подъем. Там шоссе петляет, местами превращаясь в настоящий серпантин. А для меня это даже не серпантин, а как бы электрогирлянда под напряжением, особенно за перевалом, при спуске с другой стороны высокогорья, потому что там тоже сотни крутых поворотов, — и они держат водителя в напряжении, словно там везде написано: «Не влезай, убьет!» Я издавна боюсь таких поворотов — наверное, из-за одного сна: он слишком длинный, чтобы пересказывать его, но после него я проснулся весь в поту, а
