Сложные люди. Все время кто-нибудь подросток - Елена Колина
Были ли новые обстоятельства – жизнь в семье тётки – более душевно комфортными для маленькой Клары? В Средней Азии было страшно: на кровать, где они спали с Бертой, с потолка падали змеи, – змеи! Они были в плохих, трудных обстоятельствах, они были одни, но… они с Бертой были одно целое – одни, но только вдвоём. Клара крепко-накрепко прилепилась к Берте, она была желанна, и мир, пусть и полный змей, естественным для ребёнка образом вертелся вокруг нее – ее накормить, ей почитать.
Теперь Клара была нежеланна. Жила в чужой семье, знала, что она не обязательна, без нее можно обойтись. Даже ребёнок, растущий в любви, купающийся в любви, с чужими часто испытывает страх и неловкость. А Клара была застенчива, как все сироты мира. Она стала тихой… впрочем, она и раньше была тихой, она стала еще тише. Говорила еле слышно, старалась быть незаметной, занимать мало места. К ней обращались как ко взрослой, «Клара», одна лишь Берта называла ее Кларусей. Когда становилось совсем грустно, Кларуся призывала на помощь Кота. В эвакуации кто-то сказал Берте: «У тебя самой-то сил кот наплакал, а тут еще сестричка… но ты всё выдержишь, ты же ленинградка». Кларуся тоже ленинградка, ленинградкам можно попросить: «Кот, наплачь мне побольше сил» – и Кот наплачет.
Летом Кларусе исполнилось семь. Первого сентября она пошла в школу. Как это было? Шла-шла по улице и пришла. Она была одна. Берта думала о ней на работе на другом конце Одессы, мама уже три года как следила за своими девочками с небес. Ни записи, ни документов, ни гладиолусов, ни взволнованных родительских глаз, никто не выпустил из объятий маленькую смущённую девочку, слегка подтолкнув и прошептав: «Ну, теперь иди». Кларуся просто пришла в школу. Трусливо постояв за дверью, все-таки вошла в класс, шёпотом сказала в пространство «здрасьте», села за парту – за самую дальнюю, на самое дальнее свободное место.
Учительница называла фамилию из списка (был список учеников, других детей родители записали заранее), ребёнок вставал, учительница смотрела на него и говорила «садись». Клара ждала, что и ее назовут, как всех остальных, но ее не назвали!.. Чем меньше оставалось детей, тем с большим ужасом она думала: «А я?.. Почему меня не вызывают?.. Когда вызовут?..» И вот уже остались несколько детей – трое, двое, один мальчик. Клара надеялась, думала: «После этого мальчика уже буду я?.. Нет, опять не я… Никого не осталось. Сейчас мне скажут „уходи“…» Все ее силы ушли на то, чтобы не заплакать, не выскочить из класса.
– Девочка, а ты что тут делаешь? Встань.
Дети любят быть «как все», хотят быть «как все», а если тебя вдруг выделят из общего ряда, это всегда плохо, всегда растерянность, смущение, паника. Всех назвали, а меня нет, меня одну подняли перед всем классом – меня не берут в школу?.. Сейчас меня накажут, выгонят… Но почему, за что меня накажут?.. Я ничего не сделала… или сделала? Я что, не такая, как все?
Но Кларуся и была не такая, как все. Конечно, среди детей не она одна была сиротой, у всех воевали отцы. Но дети были у себя дома. У них были мамы, бабушки, друзья во дворе, дети жили в своём мире. В классе был только один ленинградский ребёнок – блокада, нет мамы, тёмная холодная комната на Владимирском, взорванный на глазах военный корабль, нет дома, падающие с потолка змеи, чужая тётка в Одессе.
– Как твоя фамилия?
– Витгенштейн, – сказала Кларуся. Тихо сказала, ведь громко говорить нельзя.
– Как-как?.. Что ты там шепчешь себе под нос!
– Витгенштейн Клара, – прошелестела Кларуся.
– Смотри на меня, а не в пол! Какой еще Вит…
Как человеку ответить на вопрос «Какой еще Вит?» Клара своей фамилией не гордилась, не знала, что фамилия Витгенштейн – знаменитая, она лишь слышала, как взрослые говорят: «Немецко-еврейская фамилия, сейчас, во время войны, обе хуже».
– Витгенштейн Клара.
– Говори громко! Громко и чётко!
«Я ленинградка», – напомнила себе Кларуся, и Кот наплакал ей капельку сил.
– Вит-генштейн… – выдохнула Кларуся.
– О господи, что?! Повтори!
– Машкова, – громко сказала Кларуся.
– Так бы сразу и сказала. Можешь ведь, когда захочешь, – кивнула учительница.
Кот наплакал сил, и Кларуся нашла выход в безвыходной ситуации: назвала фамилию своей тётки. В журнал записали: «Машкова Клара».
Теперь Кларуся откликалась на «Машкова, к доске», «Машкова, ты что, не слышишь?», «Машкова, садись»… В те времена тяжело пережитые моменты, сопровождающиеся длительным стрессом, не называли психологической травмой, а у Кларуси была именно что травма, как будто у нее перелом и приходится скакать на одной ноге. Весь учебный год она жила в страхе. Мучилась, считала, что совершила страшное преступление, боялась, что всё откроется. Признаться тётке было невозможно. Кларуся полностью осознавала, что она преступница. Когда всё раскроется, ее посадят в тюрьму. Учебный год для одинокого семилетнего человека – это много. Этот мучительный год следовал за мучительными годами блокады и эвакуации, выходит, что больше половины своей семилетней жизни Кларуся боялась и страдала?..
Почему она не призналась Берте, под рукой которой три года спала? Но это же каждому ребёнку понятно! Потому что Берта ее не выдаст, не захочет, чтобы Клару посадили в тюрьму. И, когда всё откроется, в тюрьму посадят обеих, одну за совершенное страшное преступление, а другую за то, что скрыла… Молчать, не рассказать единственному на свете близкому человеку, чтобы он не стал соучастником, – вот такой взрослый ответственный выбор сделала Кларуся.
В конце весны тётка заглянула в школу узнать, как учится Клара. Ее ждал сюрприз: Клары Витгенштейн в списке учащихся первого класса не было. Тётка решила, что Клара – надо же, какая, с виду тихая, но в тихом омуте черти водятся, – весь год обманывала, не ходила в школу, уходила неизвестно куда. Связалась с преступниками, вступила в банду?..
Но прежде, чем бежать домой, выпороть преступницу и запереть в чулане, ошеломлённая тётка проглядела весь список учеников первого класса, вглядываясь в чужие фамилии, как будто за ними могла прятаться исчезнувшая племянница… и наткнулась на некую «Клару Машкову». Кларусе повезло: учительница не захотела тащить онемевшую от ужаса преступницу на суд к директору, чтобы там ругать и стыдить. Учительница ее полюбила, – такая тихая, послушная, красивая девочка, к тому же в журнале напротив «Машкова» стояли одни пятёрки, за весь год не было ни одной четвёрки, только пятёрки.
