Дикие сыщики - Роберто Боланьо

были похороны, толпа народу — траурный венок к концу фиесты, выразился он. Он помнил, в частности, женщину, которая разъезжала с Авельянедой. Высокая женщина — коротышкам всегда нравятся высокие, — всегда молчала, но не от смущения и как бы не от хороших манер, а как будто нет сил говорить, вроде больная. Черноволосая, стройная, крепкая, чуть индейские черты лица. Была ли она любовницей Авельянеды? Естественно! Не женой же! Жену он оставил задолго до этого, она жила в Синалое, и тореадор каждый месяц… ну, может быть, два… ну как мог, так часто и посылал ей деньжат. Тогда ведь не то, что сейчас, когда в бое быков каждый молокосос, едва начал, уже стал богатый. Но жил Авельянеда определённо с этой. Имени он не вспомнил, но вспомнил, что из Мехико, женщина образованная, то ли машинистка, то ли стенографистка. Когда Белано назвал имя «Сесария», Ортис Пачеко подтвердил, именно так. Она любила смотреть бой быков? — спросила Лупе. Кто его знает, — сказал Ортис Пачеко, — может, любила, а, может, и нет, но если разъезжать по свету с тореадором — полюбишь. В любом случае Ортис Пачеко видел Сесарию только два раза, последний — в Агуа-Приэте, из чего можно было заключить, что разъезжала она со своим любимым не так уж долго. Но он к ней очень прислушивался, — добавил Ортис Пачеко.

К примеру, двое приятелей-тореадоров выпивали в баре в Агуа-Приэте, как раз накануне его гибели, и Авельянеда вдруг заговорил об Астлане. Сначала так, будто это секрет, будто ему и рассказывать-то не хочется, но постепенно воодушевлялся всё больше. Ортис Пачеко понятия не имел, что такое Астлан, просто слово, которого он никогда в жизни не слышал. Авельянеда ему объяснил, что речь идёт о священном городе исконных мексиканцев, мифологическом аналоге платоновской Атлантиды, и когда они, пьяные, вернулись в гостиницу, Ортис Пачеко был глубоко убеждён, что такие безумные мысли он мог почерпнуть разве что от Сесарии. Пока продолжалось бдение над телом, она по большей части сидела одна, то в своей комнате, то забившись в угол салона в «Эксельсиоре», украшенного с похоронной торжественностью. Ни одна женщина не обратилась к ней с соболезнованием. Только мужчины, и наедине, потому что всем было понятно, что она ему только любовница. На похоронах она не сказала ни слова, с речью выступил казначей муниципального совета, который был по совместительству как бы официальным поэтом Агуа-Приэты и президентом ассоциации тореадоров, а она воздержалась от выступлений. По словам Ортиса Пачеко, она не пролила ни единой слезинки. Только памятник заказала и распорядилась о надписи. Что она там написала, Ортис Пачеко не помнил, но что-то уж очень вычурное выдумала, вроде Астлана. Он выразился этим словом: выдумала. Белано с Лимой его попросили всё же припомнить, что там было написано, и Ортис Пачеко честно задумался, но в конце концов сказал, что забыл.

Мы остались у него ночевать. Белано с Лимой — в основной комнате (комнат там было множество, но для жилья непригодных), мы с Лупе — в машине. Когда рассвело, я проснулся и помочился во дворе, наблюдая первые бледно-жёлтые лучи (которые одновременно были голубыми), исподволь разливавшиеся по пустыне. Я зажёг сигарету и долго стоял, глядя на горизонт и вдыхая. Мне показалось, что там, вдали, облако пыли, но это оказалось просто такое низкое облако. Низкое и неподвижное. Странно, зверьё не издавало ни звука. Только, если прислушаться, время от времени — птица. Когда я повернулся, увидел Лупе — сонная, она разглядывала меня сквозь окна «импалы». Её короткие чёрные волосы были взъерошены, казалось, она отощала ещё больше, чем раньше — ещё чуть-чуть, и от неё ничего не останется, утренний свет проходил сквозь неё, не задерживаясь, — но в то же время Лупе была ещё красивей, чем раньше.

Мы вместе вошли в дом. В комнате, каждого в своём кожаном кресле, увидели Лиму, Белано и Ортиса Пачеку. Старый тореадор завернулся в серале и спал с выражением ужаса на лице. Пока Лупе варила кофе, я разбудил наших друзей. Будить Ортиса Пачеко я не отважился. По-моему, он помер, — прошептал я. Белано поднялся, треснул костями, сказал, что давненько так не высыпался, и сам стал будить нашего хозяина. Пока завтракали, Ортис Пачеко поведал, что приснился ему странный сон. Вам снился ваш друг Авельянеда? — спросил Белано. Да нет, сказал Ортис Пачеко, мне снилось, что мне десять лет, и мы снова переезжаем из Монтерея в Эрмосильо. В те времена это было целое путешествие, — сказал Лима. Конечно, целое путешествие, — сказал Ортис Пачеко, — но какое радостное!

11 января

Были в Агуа-Приэте, на кладбище. Сначала в Тринчерас, сразу после ранчо «Буэна Вида», а потом из Тринчераса в Пуэбло-Нуэво, Санту-Ану, Сан-Игнасио, Имурис, Кана-нею и в Агуа-Приэта, практически на границе с Аризоной.

По другую сторону находится уже американский городишко, Дуглас, а между ними — граница с таможней и пограничниками. Дальше, за Дугласом, километрах в семидесяти к северо-западу, Тумстоун, где когда-то собирались лучшие американские стрелки. Когда мы обедали в местном кафе, то услышали две разных истории, в первом случае молодцом оказывался мексиканец, в другом — американец, и речь шла об уроженцах то Агуа-Приэты, то Тумстоуна.

Когда рассказчик — мужик с длинными волосами, где проглядывала седина, так цедивший слова, будто у него болит голова, — когда он, наконец, вышел из кафе, его слушатель ни с того ни с сего расхохотался. Как будто смысл дошёл до него только в этот момент. В сущности, первый был анекдот. Шериф и помощник шерифа выводят кого-то из камеры, чтоб расстрелять. Он это знает и более-менее смирился с судьбой. На дворе зима, холодрыга, вышли чуть свет, и все трое дрожат и матерятся посреди пустыни, и вдруг тот, кому умирать, начинает смеяться. Шериф спрашивает, с какого ляда его так разобрало. Он что, забыл, куда его ведут? И могилки никто не разыщет! В общем, с ума сошёл. И тогда он говорит — в этом, собственно, и весь юмор — я-то сейчас перестану мёрзнуть, а вам ещё домой идти.

Во второй истории речь шла о расстреле полковника Гваделупе Санчеса, блудного сына Агуа-Приэты, который в качестве последнего желания попросил дать ему выкурив, сигару. Командир взвода, стоящего наготове, согласился. Полковнику дали гаванскую сигару. Гваделупе Санчес спокойно зажёг ее и не торопясь, с наслаждением, начал курить, рассветало (и эта история тоже, как первая, тумстоунская, разворачивалась на рассвете — может быть, того же дня, 15 мая 1912 года), полковник Санчес, окутанный дымом,