Дикие сыщики - Роберто Боланьо

Мы остановились в гостинице под названием «Отель Хуарес» на улице Хуарес соответственно, в одном номере — Лупе, в другом — мы втроём. Единственное окно смотрит в переулочек, и в том месте, где он выходит на улицу Хуарес, постоянно скапливаются какие-то тени, вполголоса тихо-мирно о чем-то договаривающиеся, хотя в любую минуту могут начать орать и разразиться потоками отборной брани, а если постоять подольше, кто-нибудь обязательно поднимет руку и укажет на то окно отеля «Хуарес», где размещается мой наблюдательный пункт. В другом конце переулка свален мусор, и там как бы ещё темнее, но на общем фоне выделяется одно чуть более освещённое здание. Это тылы гостиницы «Санта-Элена» с небольшой дверцей чёрного хода, которой никто не пользуется, кроме работника кухни, периодически выносящего мусор. Каждый раз, прежде чем войти обратно, он вытягивает шею и пытается рассмотреть, кто проезжает по улице Хуарес.

6 января

Всё утро Белано и Лима проторчали в муниципальной регистратуре, в первую очередь в отделе записи актов гражданского состояния, обошли церкви, посетили библиотеку Санта-Терезы, наведались в университетский архив и в единственный здесь выходящий печатный орган — газету «Эль Сентинела де Санта-Тереза». Потом надо было поесть, встретились на главной площади под памятником — любопытное сооружение в честь победы в битве с французами. После обеда Лима с Белано рвутся продолжить свои изыскания: договорились о встрече с фигурой, по их словам, номер один с местного факультета философии и литературы — какой-то чувак по имении Орасио Гуэрра, точная копия (вот так сюрприз) Октавио Паса, но в миниатюре, включая имя, «прикинь-ка, Гарсиа Мадеро, Гораций, живущий в эпоху Октавиана». А он жил? — переспросил я Белано. К сожалению, у них не было времени ждать, пока мы припомним, они принялись обсуждать другие дела, а потом вообще ушли и оставили меня с Лупе. Я подумал, не сводить ли Лупе в кино, но все деньги были у них, я забыл попросить, так что в кино не сложилось, отправились шляться по центру Санта-Терезы и глазеть на витрины, а потом вернулись в гостиницу и сели в холле смотреть телевизор. Там были две старушенции, они на нас долго пялились, а потом спросили: вы муж и жена? Лупе ответила да. Я вынужден был подтвердить. Хотя на самом деле всё это время я продолжал решать вопрос, поставленный Белано и Лимой — что, Гораций действительно жил при Октавиане Августе? Так, на вскидку, я склонен думать, что да, хотя сильно сдаётся, что вряд ли Гораций был таким уж сторонником Октавиана. Лупе без остановки болтала со старыми сплетницами, а меня как замкнуло на Октавиане с Горацием — левым ухом я слушал сериал, который шёл по телевизору, правым — как Лупе щебечет со старушенциями, и вдруг — бац! — как пелена с глаз упала, вот же он, Гораций, сражается с Октавианом на стороне Брута и Кассия, а те только что убили Цезаря и хотят восстановить Республику! Чёрт возьми, никакого ЛСД не понадобится, как ярко я вижу Горация в сражении при Филиппах! Ему двадцать четыре, почти столько же, сколько Белано и Лиме, всего на семь лет больше, чем мне, и — глядите! глядите! — он вдруг оборачивается и посылает свой взгляд, кому бы вы думали, мне! Здравствуй, Гарсиа Мадеро! — конечно же, он говорит по-латыни, и я понимаю, хотя эту чёртову грамоту никогда не учил. — Перед тобою Гораций, рождённый в 66 году до вашей эры, сын вольноотпущенника, положившего все свои силы, чтобы вывести сына в люди, тот самый Гораций, военный трибун в армии Брута, идущий с другими на битву в Филиппы, которую мы проиграем, но так уж случилось, что мне выпал жребий сражаться в битве, решающей судьбы людей, и которую мы проиграем… Одна из старух потрясла меня за руку и проскрипела: а вы зачем к нам в Санта-Терезу приехали? Я увидел смеющиеся глаза Лупе и готовую лопнуть от любопытства другую старуху, переводящую взгляд с меня на неё и обратно. И отступать было некуда: медовый месяц, сеньора, твёрдо ответил ей я, встал и позвал Лупе следовать в номер, а там, в её номере, мы сплелись в нечеловечески бурном объятии, как сумасшедшие, словно нам завтра на смертную казнь, и оторвались друг от друга лишь вечером, только когда за стеной, в соседнем номере, вдруг прорезались голоса вернувшихся Лимы с Белано и всё бубнили, бубнили, бубнили.

7 января

Ясно одно: Сесария Тинахеро была здесь. Следов её не обнаружилось ни в отделе гражданских актов, ни в университете, ни в приходских книгах, ни в библиотеке, где почему-то хранятся медицинские карты старой городской больницы, с тех пор переименованной в Клинику ревгероя ген. Сепульведы. Но зато в «Сентинеле де Санта-Тереза» Лиме с Белано позволили перерыть газетный архив, и в объявлениях за 1928 год они нашли следующее: 6-го июня на площади Санта-Тереза прошёл бой быков; Пепе Авельянеда, тореро, сразился с двумя великолепными экземплярами стада Хосе Форката, проявив чудеса тореадорского искусства (два уха): подробней о тореадоре смотри в следующем номере. А в следующем номере, от 11 июня 1928 года, даётся интервью, в котором среди всего прочего говорится, что этот Пепе Авельянеда гастролирует в компании женщины по имени Сесария Тинаха (в таком написании), уроженки города Мехико. Фотографий не прилагается, но местный журналист снабдил её такими чертами: «женщина высокая, привлекательная и очень сдержанная». Что сие значит, не очень понятно, разве что хотел оттенить тореадора по контрасту: того он довольно бесцеремонно изображает сущим задохликом, коротышкой полутора метров росту с перевешивающей головой и вмятинами на черепе — описание, заставившее Белано с Лимой бурно обсуждать тореадора у Хемингуэя, щемящую грусть, пронизывающую вообще этот образ (я, к стыду своему, не читал), такой классический хемингуэевский тореадор, сломленный жизненными неудачами: смелости не занимать, но при этом устал, утомился смертельной усталостью, — я не отважился спорить (раз я не читал), не слишком ли много эти двое вкладывают в довольно скупую портретную характеристику, да и, сказать откровенно, Сесария Тинаха — тоже не обязательно Сесария Тинахеро (это последнее обстоятельство они вообще скинули со счетов — типографская опечатка, невнимательность и плохой слух репортёра, предусмотрительность или скромность лукавой Сесарии, намеренно пробормотавшей фамилию так, что толкуй как хочешь).

Остаток статьи ничем