На коне бледном - Энди Марино
Она наливает зеленый ликер в шейкер, инкрустированный драгоценными металлами – на аукционе он обошелся ей в двадцать три миллиона восемьсот тысяч долларов, – и запускает смешивание напитка с помощью NFT через встроенный чип (что только не узнаешь за восемь лет молчаливого наблюдения?).
– Коктейль, брат?
По моей несуществующей коже бегут мурашки. Она заглядывает брату через плечо. Гриффин, как раз лениво листающий богато иллюстрированный манускрипт, в ответ тычет пальцем в картинку, под которой написано: «А ты как думаешь?» – это их старая семейная шутка. Что-то вроде «Разве я когда-нибудь отказывался?». Их родственные узы крепки и невидимы, они способны объясняться между собой без слов.
Что я могу сказать о Гриффине? Он сидит, закинув ногу на ногу, и листает огромный фолиант столь рассеянно, словно это простенькая книжонка, повествующая о знаменитых ирландских пабах, а не какой-нибудь бесценный артефакт тринадцатого века, кропотливо созданный дюжиной молчаливых монахов в продуваемом всеми ветрами аббатстве. Хотя, если честно, у них везде раскиданы такие фолианты. И это дает довольно хорошее представление о том, что собой представляют Бельмонты – люди, у которых средневековые рукописи стоимостью в миллионы валяются повсюду, как детская коллекция «Найди Вальдо»[10].
Гриффин Бельмонт – высокий и хорошо сложенный мужчина – предпочитает носить рваные джинсы и черные рубашки. Тут надо пояснить, что он не разгуливает в льняных костюмах, как некоторые бездельники из его когорты. Но все же он определенно не демонстрирует заученную невозмутимость нормального человека столь же достоверно, как Хелена. Гриффин совершенно не смотрится крутым чуваком. Если бы не их истинная страсть – если бы они были простыми богатеями со странными увлечениями, – Хелена производила бы впечатление девицы, влюбленной в искусство, а Гриффин бы казался меценатом, обожающим, когда вокруг него крутятся молодые начинающие дарования. Он очень азартен и просто обожает спонсировать молодых артистов, застрявших на грани «продолжать ли мне или бросить все», склоняя чашу весов в пользу «продолжать» (именно так я и попалась). Но они далеко не простые богатеи, так что и говорить тут нечего.
У Гриффина угловатое лицо со скулами, торчащими, как у Зуландера[11]. (Я видела этот фильм, когда они устроили в личном кинозале двойной показ «Образцового самца» одновременно с… сейчас вспомню… «Жестокими играми». Они легко заметили параллели относительно «Богатых-людей-играющих-с-судьбами-простых-смертных», и это показалось им очень смешным. Гораздо более смешным, чем шутки в «Образцовом самце».) У него на лице немного пластики, но ничего сверхужасного. Он часто пожимает плечами с видом человека, для которого этот жест подходит ко всему на свете. Ведь все происходящее совершенно не важно. Крылья судьбы не касаются Гриффита Бельмонта – за исключением тех случаев, когда дело доходит до достижения цели, которая поглотила три столетия его жизни. Эта цель не стоит пожатия плечами. Лишь она одна способна разжечь пламя в его весьма упитанном животике.
Хелена подходит к брату, держа в руке стакан, наполненный зеленой, кажущейся магической жидкостью, от которой сочится темный дымок, как от задутой свечи. Мне потребовалось время, чтобы окончательно понять: Бельмонты часто смешивают разные «коктейли», но назвать их пьяницами нельзя – насколько я знаю, брат с сестрой вообще не употребляют никакого алкоголя, хотя и владеют виноградниками и винокурнями по всему миру.
Гриффин откладывает иллюстрированный манускрипт в сторону и принимает напиток из рук сестры. Не удивлюсь, если среди страниц этой книги до сих пор блуждает монах, ее написавший, молчаливый, как и при жизни, а сейчас выглядывающий наружу и гадающий: «Какого хрена?»
Когда-то давно при этой мысли я бы решила, что у меня разбушевалось воображение. Но сейчас уже ничего не исключено – особенно после того, что я видела. И кем я стала.
Они чокаются стаканами
– За отца, – говорит Хелена.
Я дрожу – на этот раз вовсе не из-за звука ее голоса.
Каждое упоминание их отца меня, мягко говоря, нервирует.
Они неспешно потягивают курящиеся дымом напитки – странное рагу из бактерий и органических стимуляторов, недоступных для большинства людей, за исключением тех, кто имеет доступ к небольшой экспериментальной лаборатории в Джакарте.
– О! – Гриффин явно разогрет напитком. – Угадай, что я нашел.
– Порази меня.
– Ну предположи хоть что-нибудь. Хоть что-то.
– С тобой невозможно ничего предполагать. Ты какое-то бедствие. У тебе глаза горят. Тот факт, что ты играешься со всем происходящим, как ребенок, глубоко меня поражает. Особенно если учесть, сколько лет прошло с тех пор, когда ты был ребенком.
– Тот факт, что тебя нервирует все, что я делаю, заставляет меня нервничать. Это уроборос раздражения.
– Не уверена, что это правильно.
Он встает и осторожно пробирается по лежащему на полу невероятно плюшевому ковру. Он подходит к одному из этих столов с откидной крышкой – ну, знаете, типа того, за которыми сидят и пишут письма всякие занятные люди в исторических произведениях, где сюжет идет рука об руку с петляющими каракулями хозяйки дома. Этот стол, если я правильно помню, позаимствован из здания суда в Аппоматтоксе, где, если мне не изменяет память (мама, благослови тебя Господь за те дни, что я провела на домашнем обучении!), подошла к своему недостойному концу Агрессия Севера. Порывшись в столе, Гриффин достает оттуда свиток.
Вернувшись к дивану, он разворачивает его, показывая Хелене. Это набросок, эскиз, состоящий из линий, вписанных в измерения и планы – так художник готовится к созданию более масштабной картины, которая появится в будущем. Портрет лохматого мужчины с глубокими складками
