Божественные злокозненности - Вера Исааковна Чайковская

— Знаете, чего бы мне хотелось? — все так же снизу вверх глядя на него серыми блестящими глазами.

— Луну с неба. После Италии останется желать только луну.

— Мне бы хотелось все время так жить… с вами в этом флигеле. И чтобы вы ходили удить рыбу, и вечером играли с родителями в лото. И листали мой журнальчик. И что-то быстро записывали в свой блокнот, а по вечерам работали у себя при свете лампы…

— А ночью чтобы к вам приходил кузен.

Она резко поднялась, взмахнув короткими волосами и короткой юбкой, досадливо почесала ссадину на коленке, выпятив худые лопатки («надо бы йодом помазать», — педантично подумал он), и скрылась на дорожке к озеру.

…Он решил не ложиться. Кучер обещал пригнать коляску к трем часам ночи. За полчаса должны были доехать до станции, а там — минутная остановка скорого до Москвы, и начнется что-то новое, другое. А это уйдет навсегда в прошлое. В сущности, все это безумно странно, непостижимо, но что делать, время не остановить. Петру Андреевичу вспомнилась дурацкая фраза художника Серова, переданная Ниной. Репродукции его картин, увиденные в журнале, поначалу вызвали только глухое раздражение — слишком красиво, но потом он выделил для себя детские портреты, с недоверчивым удивлением подмечая в них то, чего сам везде искал, — простоту и искренность сути и ее выражения. Злясь на себя, он ждал прихода Нины, ведь они не только не попрощались, но почти поссорились. Хотя какое это теперь имеет значение? Случай из врачебной практики. Таким и останется в его записях. После двенадцати он ждать перестал, а поднялась она к нему совсем поздно, около двух, испуганная, бледная, в легком халатике, наброшенном опять на что-то кружевное и воздушное, напомнившее ему их первую встречу и его спонтанную фразу о «ночи любви». Вот тебе и ночь любви! Доктор нахмурился.

— Идите лучше спать. Мы, в сущности, простились.

— Разве простились? Я хочу, хочу…

— Баста, как говорят ваши любимые итальянцы. Больше никаких хотений — при мне.

— Доктор, Петр Андреевич, миленький! Неужели не поцелуете на прощанье?

— Почему же? (Голос чуть дрогнул.) На прощание полагается — даже, кажется, трижды. — Он с шутовским лицом шагнул к ней, осторожно обхватил худые лопатки и внезапно для себя задохнулся в томительном, тягучем, бесконечном поцелуе. Она собой не владела — он это видел, — но не пользоваться же припадком экзальтации нервной девицы, которая испытывает преувеличенное чувство благодарности и хочет загладить несуществующую вину? Он с усилием от нее оторвался и сделал вид, что что-то ищет в кармане тужурки. Такие сцены были не в его вкусе — ни в жизни, ни в писаниях. Пусть эти «ночи безумные» пишет младшенький — милый, талантливый и очень зоркоглазый Сереженька Туровский или еще этот, бравый и не бездарный Саша Хасанов, напирая на бурные страсти и выжимая дамскую слезу. У него такого не будет. Суше, строже, холоднее.

— Уходи, Нина! Прощай и уходи.

— Я… я хотела…

— Все, все, успокойся.

— Я буду, буду вспоминать, я…

— Да, да. Иди к себе. Марш!

Сомнамбулически скрылась, а он до самого приезда кучера нервно ходил из угла в угол своей комнаты, что-то бессмысленно перекладывал в саквояже, снимал и надевал тужурку. Садясь в коляску, он видел, как из окна внизу высунулась белая фигура со свечой — белая дама средневековых замков.

— Простудитесь! — успел он выкрикнуть последнее врачебное наставление, и кучер рванул. Хотя «рванул» — сильно сказано.

— Эх, пожалел Пал Егорыч хороших-то лошадей, — бормотал кучер. — Говорит, скоро самим понадобятся!

И коляска опять была дрянная, скрипящая и охающая каждой своей частью. Петру Андреевичу это было уже почти безразлично, только усталый мозг отметил странное повторение, похожее уже на закономерность. Простая, в сущности, истина — знай свое место, дружок. С медицинской холодностью анализируя нынешнее душевное состояние, он пришел к выводу, что в Москве ему сейчас жить нельзя. Надо подаваться на юг, на Украину — к сестре и матери. К теплу и заботе нерассуждающей, животной, преданной любви. А в Москве, так и быть, выпьет на ночь бутылку красненького. Ух, и напьется же он в Москве! Бедная, бедная печень.

Глава III

Первое лирическое отступление. Дорик о своей печени и о враче-соседе

«Что-то с правой стороны, доктор. Ах, там печень? Так, может, это она, злодейка?» Что-то с правой стороны — Дорик подозревал, что печень, хотя и не был до конца уверен, — его давно донимало. Врачей он боялся, да и каждый врач находил какую-то свою причину этой странной ноющей боли, время от времени настигающей Дорика, при том, что вину он предпочитал нарзан, а жирного не ел вовсе. «Может быть, это наследственное?» — доискивался Дорик, махнув рукой на врачей, не слушающих его эмоциональных жалоб, а посылающих то на рентген легких, то к ларингологу, то к дерматологу. А потом еще проверитесь на СПИД и сделаете прививку против дифтерита. Мы вас, уважаемый, пропустим через мясорубку, а найдем… Или хоть поищем. Прививку — обязательно, иначе не примет дерматолог. Дорик показывал всем этим эскулапам кукиш (в кармане) и вспоминал свою бабушку — мамину маму. Он помнил, как она, очень грузная, с мокрым полотенцем на лбу и холодной грелкой на животе (его удивляло, что с холодной, но с тех пор холодная грелка стала Дориковым универсальным и, главное, помогающим лечебным средством), лежала в маленькой комнате со спущенными шторами, а они с мамой вваливались с вокзала — приезжали к ней на лето в Клин. Вот уж, наверное, некстати были гости. Хотя обычно бабушка после их приезда ободрялась, переставала охать и часто даже снимала со лба полотенце, словно их приезд вливал в нее энергию. И, действительно, следующим отрывочным воспоминанием Дорика было их совместное путешествие с бабушкой вначале в клинский книжный, где Дорик выбирал себе что-нибудь романтическое, например Саббатини (о, эти итальянские пристрастия!), а потом на рынок, где уже бабушка дотошно и азартно выбирала «курочку пожирнее» — на жаркое. Дело обходилось без врачей. По возникшей двойной ассоциации — детство, врачи — Дорик вновь вспомнил деревянный двухэтажный дом своего детства, вплотную подступающий к шумному Рязанскому шоссе. Гораздо позднее у Дорика дача почему-то оказалась тоже под Рязанью.

И вот две небольшие комнатки, да еще чуланчик в этом доме занимало семейство психотерапевта Келлера. Как же его звали? Рудольф или Генрих? После войны с Германией, а именно тогда застало Келлера младенческое сознание Дорика, и такое имя, и такая фамилия настораживали. Неужели так могут