Бумеры, или Мы и девяностые - Кира Анатольевна Грозная
— Расскажи про поколение У, — попросила Зина. — Я хочу лучше знать тебя.
— Нас называют «эхо-бумеры». В честь твоих бумеров… Наше формирование происходило на переломе эпох: распалась сверхдержава, рухнул железный занавес, возникли цифровые технологии. Мы считаемся более дисциплинированными, чем вы, но мы и более практичны. Ведь нас не заставляли в школе собирать металлолом и быть бесплатными репетиторами для двоечников.
— Да, мы разные, — согласилась Зина.
— Правда, я изменил бы кое-что в теории, — продолжал Миша. — Хотя бы названия. Например, поколение периода 1903–1923 годов я бы назвал поколением титанов. Или поколением легенды. Ведь оно действительно стало легендой. Ну много у тебя знакомых 1903 года рождения?
Зина помотала головой.
— А следующее поколение я бы назвал не молчаливым, а поколением победителей, поскольку весь мир знает их как победителей. А то, что они молчали, — издержки строя. Это всё равно что твоё поколение назвать болтливым.
Похолодало. Зина обхватила плечи руками, пытаясь согреться. Миша набросил на неё свою ветровку. Сразу стало теплее — не столько от куртки, сколько от его рук.
Отпуск у моря
Лето заканчивалось. Зина собиралась в отпуск. К её удивлению, Валера предложил вместе съездить в Испанию.
— А как же семья? Неужели ты променяешь на меня идиллический отдых на шести сотках в окружении внуков? — подколола Зина.
— Да могу я в кои веки провести отпуск с любимой женщиной, — пробормотал он, целуя её в шею.
Зина рассмеялась:
— На мой взгляд — можешь, хотя было бы честно опросить всех заинтересованных лиц!
Она согласилась. И не прогадала.
Две недели, проведённые на берегу Средиземного моря, оказались незабываемо счастливыми. Они гуляли по острову, купались, валялись на мелком белом песке, завезённом специально для туристов. Не выбирались в город, не покупали всякую дребедень, не ходили на пляжные вечеринки и в многолюдные места. Это был рай для двоих, самоценный рай у моря — и никаких планов, никакой спешки и суеты. Только он и она.
У Зины никогда и ни с кем прежде не возникало такого единения, такой близости. Они обнимались — и останавливалось время, смыкалось пространство.
На четвёртый день Зина с удивлением поняла: она счастлива. Это состояние было совершенно новым и неожиданным.
— У меня такое ощущение, что у нас всё только начинается, а не заканчивается, — изумлялась она, сидя рядом с ним на балкончике ресторана и глядя, как море затихает вдали, как темнеет пляж и постепенно сливается с водой полоска мокрого песка.
— Ты намекаешь на то, что мне пора помирать? — шутливо окрысился на неё Валера.
— Нет, ты прекрасно понял, о чём я.
— Конечно, понял, — неожиданно мягко отозвался он. — Ну кто тебе сказал, что что-то заканчивается? Просто суетная жизнь в городе многое съедает. А море возвращает главные ценности.
— И что для тебя есть главная ценность?
— Конечно, ты.
Зина уткнулась в Валерино плечо. Это был её мужчина и её рай на двоих. А остальные пусть идут куда подальше.
Иногда в течение этих двух недель она вспоминала о Мише, и ей было жаль. Как будто нашла на дне моря драгоценную жемчужину, большую, тяжёлую и скользкую, и, не удержав в руке, снова выронила в воду, не успев даже толком разглядеть…
Отдых закончился. Они вернулись в Санкт-Петербург.
Уже в самолёте невидимые нити, соединявшие Зину с Валерой, расползались и рвались с лёгким треском, уловимым лишь её изощрённым слухом. Валера, сосредоточенный и хмурый, читал газету. На его лице медленно тускнел отпечаток проведённых с нею дней, окрашенных средиземноморским закатным солнцем.
Из аэропорта он отвёз её домой, на прощание чмокнул в щёку и что-то пробурчал. Он не умел и не любил прощаться.
Брата дома не было. Войдя в пустую квартиру, Зина села на тумбу для обуви и уронила голову в ладони. «Хоть вой», — отчётливо сказал в её голове чужой скрипучий голос.
И правда, что ли, взвыть?
…Зина встрепенулась. Нужно было действовать, и немедленно. Всё в её голове вдруг улеглось в единую картину, простую и логичную. Она умирала так долго, чтобы родиться в одночасье. И Средиземное море в этом смысле обладало сверхъестественной воскрешающей силой.
Зина набрала Мишин номер. Было субботнее утро. «А вдруг он не занят», — понадеялась она…
Знакомый голос, растерянный от радости, отозвался почти сразу:
— Привет! Ты вернулась?
— Ага. Привет.
— Я надеялся, хоть эсэмэску сбросишь… Я не звонил, чтобы вам не мешать.
Миша на правах близкого друга прекрасно знал, где она отдыхала и с кем.
Зина пропустила мимо ушей всю прелюдию и перешла непосредственно к делу:
— Я хочу напиться. Привезёшь чего-нибудь?
— Конечно, — ответил он после секундной заминки. — Что именно?
— Бутылку красного сухого вина… Нет, две.
Он появился почти молниеносно — так ей показалось. Во всяком случае, Зина только-только успела принять душ и набросить халатик.
Зазвонил домофон, почти мгновенно заурчал, поднимаясь из глубокой шахты, лифт. Он вошёл в квартиру, нагруженный, как носильщик на вокзале (конечно, там были не только две бутылки вина). Зина мягко забрала пакет у него из рук, поставила на пол, потянула Мишу за руку.
Они вошли в комнату. Занавески были сняты: она перед отъездом затеяла их стирать, сняла, и теперь они валялись под ванной. Утреннее солнце заливало комнату, и всё казалось оранжевым. В первую очередь — её загар. И волосы Миши. Зина только сейчас увидела, что он рыжий. А кожа у него оказалась белой и нежной. Изнеженный мальчик. Впрочем, это было обманчивое впечатление.
Миша держал Зину на ладони, как жемчужину (как держит человек, который никогда ничего не выронит). Он читал Зину, как раскрытую книгу. И знал, непостижимым для неё образом знал без подсказок, каким ему следует быть и что нужно делать. Зина даже не успела удивиться тому, что большего совпадения — в этом, самом обыденном первобытном смысле — у неё ещё ни с кем не было, как всё выключилось.
Ей было всё равно, что произойдёт завтра. Впервые в жизни не волновало, что этот день уйдёт в копилку воспоминаний, и все вернутся на круги своя, а она — нет. И что наступят новые сто… ну, по крайней мере, очередные семнадцать лет отходняка и самобичеваний… Не волновало, вот нисколечко.
Справедливости ради следует признать: голова разболелась уже назавтра.
Миша остался у неё на весь день и следующую ночь. В воскресенье утром ему нужно было вернуться домой, чтобы подготовиться к важной встрече. Зина даже не вникала, с кем он встречается и зачем.
— Увидимся через два дня, — сказал Миша, целуя
