Избранные произведения. Том 4 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов
– Минаша, ты его очень любишь? – спросила я.
– Может быть, – ответила Мин Ин на этот раз совершенно другим голосом. Ответ её звучал примерно так: «Ещё спрашиваешь!» Она, кажется, смеялась над моей неопытностью.
Раздался звонок, возвещающий о начале сеанса. Мы поднялись с места и по аллее, на которой лежали густые тени, направились в зрительный зал. Но когда мы дошли до дверей, Мин Ин вдруг остановилась.
– Рамзия, может быть, пойдём домой? – предложила она.
А! Если сердце потеряло покой, оно уже не остановится. Сегодня я не удивлялась ничему.
– Ну, что ж, пойдём, время позднее, – согласилась я.
Мин Ин в знак благодарности крепче сжала мой локоть и ещё теснее прижалась ко мне.
Она вела меня по каким-то только ей одной известным тропам. Я никогда не была в этих местах. «Она, наверное, меня ведёт по тем местам, где они гуляли с Васей», – думала я про себя.
В эти минуты мне захотелось (только на очень короткое время!) превратиться в Мин Ин. Если б это было возможно и мне удалось пожить несколько минут, нет, даже несколько секунд её чувствами, её ощущениями, тогда, наверное, я поняла бы всю глубину, всю чистоту её любви. Но, как говорят у нас, в чужую могилу не ляжешь, в чужую душу проникнуть невозможно.
Мы шли и шли, и вдруг неожиданно, откуда-то с противоположной стороны вышли к морю. Мин Ин остановилась. Чешуйчатая поверхность бескрайнего моря была озарена лунным сиянием. Таинственная музыка ночи, рождённая не то звёздами, не то шорохами волн, создавала ощущение беспредельности, настраивала душу на лирический лад.
– Что такое любовь? – вдруг спросила Мин Ин. – Когда я никого не любила, моё сердце было спокойным. Мне нравилась математика, она доставляла мне наслаждение, я находила в ней вкус. Я могла часами сидеть над решением задач. Что в математике самое увлекательное? Безграничность. – Я была влюблена в эту безграничность, в ней таились чудеса. Я не думала, что моё сердце может взволновать что-то посильнее, чем математика. Ибо она, по-моему, вбирает в себя тайну всех тайн. По велению родины я дала согласие стать нефтяником. Но моей мечтой остаётся математика. Я всё равно вернусь к ней, я это знаю. Но, оказывается, есть нечто сильнее математики, и это нечто – любовь…
Мин Ин умолкла. Мы смотрели на море, и нам казалось, что волны тоже говорят о беспредельности любви.
Мин Ин вдруг присела на корточки и обеими руками закрыла лицо.
– Боюсь я, Рамзия… Боюсь своего счастья, – зашептала она, не отнимая рук от лица. – Оно такое огромное, такое сильное… Так и кажется мне, что в своём огне сгорю я сама. Почему он повстречался мне?.. Почему он мне сказал эти слова?..
Было уже очень поздно… Но Мин Ин совсем забыла о существовании такого понятия, как время. Она была готова просидеть здесь всю ночь. На моё «Пойдём домой!» она даже не отвечала.
XXI
Утром мы не смогли поговорить с Мин Ин, обе спешили на работу. К тому же утро – это совсем другое. Утром сама стесняешься ночного откровения. Дневной свет как бы убивает таинственность и романтичность и превращает всё в обыденное.
Наша бригада уже пробурила более двух тысяч метров и до проектной глубины оставалось всего восемьдесят-девяносто метров. Будет тут нефть или нет? – днём меня интересует только этот вопрос.
Правда, все кругом говорят: «Музаффар-уста и под землёй видит». Но кто может знать все тайны подземного царства?
Музаффар-уста, кажется, и сам не спокоен. Он вообще человек твёрдой руки, а сейчас стал ещё требовательней: разносит рабочих за малейшую неаккуратность, хотя рабочие бегают перед ним и все его указания выполняют точно и быстро. Впрочем, понукать кого-нибудь сейчас не приходится, так как все охвачены чувством подъёма и в то же время встревожены и напряжены. Это так естественно накануне получения нефти. Я живу теми же чувствами, что и все, только мои волнения ещё сильнее, чем у остальных, потому что я ведь ещё ни разу не видела, как из скважины начинает фонтанировать нефть! Обычные для этого периода предосторожности на буровой лишь усиливают мою тревогу. Я уже знаю, что когда скважина дойдёт до нефтеносного пласта, оттуда начнёт бить мощный фонтан. Временами мне даже кажется, что из скважины до меня уже доносится глухой шум, как будто под землёй что-то неистово кипит, горит, воет. Так и чудится, что не пройдёт и минуты, как взрыв невероятной силы разнесёт на куски всю нашу буровую.
Музаффар-уста меня никуда от себя не отпускает.
– Учись, – говорит он, – рассказывать ещё раз у меня не будет времени.
Я это знаю, и поэтому стараюсь запомнить каждое его слово, вникнуть в смысл каждого распоряжения, которое он отдаёт рабочим. А улучив свободную минуту, тут же спрашиваю его:
– Может ли вспыхнуть пожар сразу в самом начале фонтанирования?
– Вполне, – отвечает Музаффар-уста. – Только эти слова, дочка, пусть из твоих уст унесёт ветер. Опасное это дело, ой, как опасно, пусть бог не приведёт видеть… Что нужно для предохранения от пожара? – вдруг спросил он меня и сам ответил: – Дисциплина, аккуратность, смелость.
Сколько мы ни ждали, но сегодня фонтан не забил. Поздно вечером на попутной машине я уехала домой. Музаффар-уста остался ночевать на буровой.
Когда я вернулась в общежитие, девчата сказали мне, что дважды приходил Вася Дубровин и спрашивал меня. Но я до того устала, что не смогла пойти в дом, где жили ребята. Легла и тотчас уснула.
Я вообще сплю крепко, но на этот раз, как только Мин Ин вошла в комнату, – сейчас же проснулась. То напряжение, которым я жила на буровой, продолжалось, видимо, и во время сна. Поэтому легчайший шум открываемых дверей разбудил меня.
– Томузе, я прилягу к тебе, ладно? Почему-то боюсь одна, – зашептала Мин Ин.
– Ложись, – ответила я.
Мин Ин быстро разделась и нырнула под моё одеяло, она совсем продрогла.
– Где ты была и чего ты боишься? – спросила я шёпотом.
– С Васей гуляли. На берегу моря… Он на меня обиделся. Оказывается, он очень обидчивый.
Я обняла свою подругу. Мин Ин притихла. Она плакала.
– На что он обиделся?
– Я ему ещё ничего не ответила… На его признание… Всё думаю… А он не хочет ждать, торопит. Но я же не могу поступать необдуманно. Дашь слово, обратно его не возьмёшь. А у Васи не хватает терпенья…
– Он,
