Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов
– Простите, – ответил он сухо, – лечить вас был мой долг, но руку подавать вам не обязан да и не могу, потому что… не уважаю вас.
Профессор резко повернулся и вышел из кабинета в коридор. Он даже не оглянулся, когда Султанмуратова крикнула ему вслед: «Какой ужас!» Абузар Гиреевич спешил – через пять минут у него начиналась очередная лекция. Он вошёл в аудиторию, как всегда спокойный и преисполненный достоинства.
После шумной свадьбы жизнь в семье Тагировых постепенно начала входить в свою обычную, деловую и ровную колею. Абузар Гиреевич уселся за очередную научную статью. Мансур регулярно посещал свою клинику. Гульшагида по вечерам занималась диссертацией. Однажды Абузар Гиреевич искал в ящике стола необходимый материал. Под руку ему попался нераспечатанный конверт. Профессор попытался вспомнить, откуда он взялся. Да это же Чалдаев оставил ему в свадебный вечер! Он вскрыл конверт. Первые же строки письма заставили его насторожиться.
«Уважаемый Абузар Гиреевич, – прочитал он, – это письмо должны вручить вам только после моей смерти. Если же получите его, пока я жив, имеете право считать, что податель письма – нечестный человек…»
«Что такое?.. Что за странное письмо?..» – недоумевал профессор. Он не любил загадки, интриги, тем более – детективные случаи. После сегодняшней стычки с Султанмуратовой нервы у него были натянуты, и это письмо особенно встревожило его. Не утерпел и заглянул в конец письма. Подписано: «Ваш бывший пациент».
Он передёрнул плечами: разве упомнишь всех бывших пациентов, когда не названо имя…
«Я говорю с вами как человек, уже рассчитавшийся с этим миром, – продолжал читать Тагиров. – Для себя мне уже ничего не нужно. Говорят, что всё на свете преходящее, вечной остаётся только правда. Я хлопочу о том, чтобы эта правда осталась людям.
Я не называю вам своего имени и фамилии. Да и вряд ли это что напомнит вам. Впрочем, всё можно легко установить по архивным документам больницы. Но внешность мою вы должны бы запомнить. На лбу у меня был багровый след, словно от раскалённого железного обруча, или, как говорили некоторые, «красная чалма». Может быть, вам неинтересна история этого человека, во всё же коротко расскажу.
Я пришёл в органы госбезопасности во времена Дзержинского. Когда я однажды попал в руки вражьей банды, они решили прожечь мне череп раскалённым железным обручем. На моих глазах сунули этот обруч в кузнечный горн, заставили меня раздувать жар, нажимая на рычаг мехов. У меня и сейчас стоит перед глазами палач, подходивший ко мне, держа длинными щипцами докрасна раскалённый обруч. Меня привязали к столбу, чтобы я не упал. Помню, как пронзил голову адский жар. Что случилось дальше – не знаю. Потом мне рассказывали, что в последнюю минуту на банду наскочил наш конный отряд…
За последние двадцать пять лет я ни разу не видел вас… И всё же время от времени мне случалось читать о вас в газетах.
Скажу прямо: я лёг в вашу больницу неспроста, только таким путём я и мог открыть истину. Во всяком случае, так я думал тогда. Каждый врач в той или иной мере психолог, и вы должны понять меня. Но дело не в моём состоянии. Вам хочется скорей узнать, о какой же правде идёт речь. Немного потерпите, сейчас скажу. И велика, и мала эта правда… Мне нужно было до конца выяснить, кто вы такой. Не по анкетам выяснить, а заглянув в душу вам. Теперь могу сказать, не затягивая письма: относительно вас я не ошибся. Вы настоящий советский человек, настоящий советский врач. Вы отнеслись ко мне по-человечески. Только тот, кто сам не потерял человечности, может относиться к другим по-человечески. Эту науку я слишком хорошо усвоил, Абузар Гиреевич.
Не скрою от вас и другое: когда я лёг в вашу больницу, то оставил надёжному человеку письмо, в котором написал: «Если я умру в больнице, то как следует проверьте причину моей смерти. Если эта причина окажется естественной, то предайте моё письмо забвению. Если же в моей смерти будет усмотрено что-то подозрительное, виноват в ней…» – тут я назвал вашу фамилию. Теперь я прошу вас простить меня за эти подозрения. Выйдя из больницы, я потребовал обратно моё письмо и с чувством облегчения бросил его в огонь.
Вы, должно быть, помните: в те годы мы встречались с вами дважды. Сейчас тяжело думать об этих годах.
На вас тогда написали несколько доносов. Поводы были разные: одного недолечили, другого перелечили; одному из пристрастия не дали ходу в науку, другому из того же пристрастия незаслуженно открыли путь. Но я почему-то не сомневался в вас, считал вас честным человеком. (Сейчас находятся близорукие, а то и бесчестные люди, которые хотели бы мерять всех чекистов тех лет на одну кривую мерку, – я уверен, вы неспособны упрощать или – что ещё хуже – извращать историю нашей борьбы с врагами революции.) Разумеется, я не закрывал глаза на то, что вы прежде всего крупный учёный, и старался, насколько это было в моих силах, не отягощать вашу судьбу.
Не совсем было бы правильно сказать, что – только вашу. Вы были одним из многих, кому я не переставал доверять. Не стану писать подробно, – короче говоря, я сам был обвинён в излишней доверчивости, в потере бдительности. И – предстал перед следователем. Обвинение, предъявленное мне, было во много раз тяжелее, чем многим другим, почему – вы, вероятно, понимаете. И, несмотря на это, правда всё же восторжествовала.
Однако ближе к делу… Между прочим, Фазылджан Янгура узнал меня. В те годы и он прошёл через мои руки. Упоминаю о Янгуре только потому, что это имеет отношение к делу…
В ту пору я жил только тем, что снова и снова распутывал клубок минувших дней, анализировал все свои дела и поступки. Я раздумывал не только о вас и о Янгуре, но и о многих других, с кем сводила меня нелёгкая судьба. Я поклялся сделать всё, чтобы узнать судьбы многих из вас. Не для того, чтобы отомстить кому-нибудь, а единственно ради того, чтобы узнать, в чём я был прав и в чём ошибался. Необычные желания рождаются в исключительных обстоятельствах. Верю, что вы меня поймёте, Абузар Гиреевич.
Впоследствии я узнал, что Янгура всё больше растёт в медицине, становится известным хирургом. Я очень обрадовался этому. Но я не из тех, кто верит только словам, слухам или поверхностным фактам.
Когда я вышел
