Избранные произведения. Том 2 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов
– Куда идёшь? – спросил Иштуган. – Ещё очень рано.
– Куда глаза глядят, – сказал Ильмурза и, предчувствуя, что брат собирается читать ему нотацию, сделал вид, что торопится.
Иштуган уставился на него пристальным, холодным взглядом.
– Не смею задерживать, если ты торопишься к жене и ребёнку.
Гром среди ясного дня!.. Ильмурза невольно отступил на шаг, шапка выпала у него из рук. Пронюхали-таки!..
– Да, Ильмурза, мы с Гульчирой знаем всё. Я тебе и письмо послал. Видимо, оно тебя не застало.
Ильмурза опустил голову, руки его дрожали. Иштуган подал ему шапку. Но Ильмурза стоял не двигаясь, как слепой. Брат ткнул ему шапку прямо в руки.
– Что так растерялся? Или думал, не узнаем?
Ильмурза, очнувшись наконец, нахлобучил шапку на самый лоб и направился к двери.
– Всё поучаете! – крикнул он, обернувшись, хотя на этот раз его никто не поучал. – Ничего, как-нибудь своим умом проживу.
Ещё не рассвело. Ильмурза шёл по ровному тротуару и спотыкался.
– Крепче ступай, браток, – сказал повстречавшийся ему Айнулла. Он шёл на работу. – Гляди-ка, батюшки… никак, Ильмурза?.. Здравствуй, милок! Жив-здоров вернулся? Говорил я твоему отцу: не переживай, твой сынок не из тех, кто долго задерживается. Так и получилось. – Старый Айнулла протянул Ильмурзе обе руки.
Ильмурза сухо поздоровался и поспешно зашагал прочь.
«Не из тех, кто долго задерживается», – невесело думал он, но гораздо сильнее обожгло его другое – брат с сестрой уже знают его тайну. Хорошо ещё, что отцу не сказали, не то бы ещё вчера схлопотал себе пощёчину. Что же делать?.. По вчерашнему плану Ильмурза собирался зайти к своему бывшему начальнику Хисами Ихсанову. Авось удастся устроиться на старое место… Через Ильшат как-нибудь уговорить своего джизни? Или хотя бы, на худой конец, выправить документы – сейчас у Ильмурзы ни одной бумажки на руках, всё там, на целине, осталось. Эх, будь что будет, коли уж всё про него известно, нечего ему бояться отца с братом. Покричат, покричат, да и утихнут. И курица кудахчет, пока не снесёт яйцо.
Хисами Ихсанов очень любезно встретил Ильмурзу. Ильмурза решил ничего не скрывать от него и напрямик сказал, зачем пришёл.
– Всё, что возвращается в дом, – только к добру, – изрёк Хисами, глядя куда-то в потолок своими вытаращенными водянистыми глазами. – Маркел Генрихович – свой человек. Рука руку моет, известное дело, а руки – лицо. Не так ли, браток Ильмурза? Многие забывают эту умную философию… Ну как же, на целине-то разве так уж плохо? В газетах каждый день нахваливают, радио шумит без умолку. Я сам так своей необразованной головой соображаю: будь всё прекрасно, не хвалили бы. Не зря каждый год хожу в политкружок, научился предвидеть. – Он захихикал: и без того багровая, короткая шея его ещё сильнее налилась кровью. – Так, браток Ильмурза… Ну что я, ты мне тоже добро делал. Я этого не забываю. Сделай доброе дело – и сам жди добра, на том наши деды стояли. Ничего, всё уладится с помощью Аллаха. Без масла не отстанет и блин от сковороды, а масло сыщется, правильно я говорю? Да, браток, жизнь, она учит… Часов в десять-одиннадцать наведайся на завод. Я к тому времени кого нужно увижу, с кем нужно договорюсь.
Ильмурза настроился было, что всё пойдёт как по маслу, но возле завода его встретил и увёл в завком Пантелей Лукьянович, затем вызвал к себе Гаязов.
– Ну, Ильмурза, какие дела вершишь?
Ильмурза хотя и очень досадовал в душе, что попался на глаза Гаязову, но виду не подавал.
– Ничего особенного, товарищ Гаязов, – начал он, – вот снова вернулся на завод. Наверное, цеховой человек не может жить иначе… Чуть не помер с тоски по заводу. А как уж стало совсем невтерпёж, пошёл к начальникам и рассказал всё как есть. «Что поделаешь, раз ты не хлебороб, раз у тебя душа к этому делу не лежит, ждать от тебя пользы – всё равно что яиц от петуха», – так сказали и отпустили. Конечно, по головке не погладили. И пристыдили, и поругали, не без того… Словом, только не били. «Ваша правда, – сказал я, – а побьёте, тоже не обижусь. Знаю, что и дома крепко попадёт, никто не даст рта раскрыть, начиная с отца и заканчивая цеховой уборщицей». Но раз душа не лежит, Зариф-абы, то и сил недостало принудить себя. Пробовал – не получается. Видать, такой уж я слабый человек.
Ту же самую историю Ильмурза рассказывал и в завкоме, но там выходило коряво. А сейчас получалось куда складнее.
С Гаязовым он повёл себя хитрее, вспомнив ночную угрозу отца. С него станется – ещё нагрянет с жалобой на собственного сына.
– Уехал в деревню немного необдуманно, признаюсь, совершил большую ошибку, – гладко, без волнения говорил Ильмурза, но, подметив, что Гаязов не удовлетворён его объяснением, поспешил поправиться. – На целине прежде всего нужны люди, знакомые с сельским хозяйством. А такие, как я, пошатаются немного и возвращаются в свои гнёзда. И, конечно, государственные денежки летят на ветер.
– Как же тебя занесло в Казахстан? – удивился Гаязов.
Ильмурза улыбнулся: вот о чём, оказывается, думает парторг.
– Я и сам не успел опомниться, товарищ Гаязов, как это случилось, – попробовал он всё свести к шутке. – Прибыли мы в одну МТС, а там уже и до нас народ понаехал. Видать, какой-то бюрократ перепутал бумаги. Что делать? Не ехать же обратно. Поработал там-сям, а потом махнул из Татарии в Казахстан.
Ильмурзе казалось, что Гаязов всё принял на веру. Не понравилось ему, правда, что секретарь уточнил, в какой МТС он был, и тут же записал в блокнот. До Казахстана не скоро доберёшься, а МТС Татарии под боком, сними трубку телефона и разговаривай. Впрочем, Ильмурза осторожненько улизнул оттуда. Если и позвонят, ничего особенного не откроется. Гаязов отодвинул блокнот и, сдерживаясь, заговорил:
– Вот, товарищ Уразметов, ты сказал – государственная копейка… В таком случае ты, наверное, знаешь и то, что советские люди не ставят свои личные интересы выше общественных, государственных.
– Как не знать… Хоть вуз и не заканчивал, а каждый год посещал кружок истории партии. Прошёл и народников, и экономистов, и бундовцев.
Гаязов понимал, что этот видавший виды парень бесстыдно лжёт, и внутренне содрогался. Ильмурза Уразметов не один год работал на заводе. Какие мысли носил в себе он? Какими желаниями жил? Знал ли что о нём коллектив? И почему никто слова не сказал Ильмурзе, когда отправляли его в деревню? Неужели слава отца и брата глаза всем закрыла?
Гаязов только сейчас
