Избранные произведения. Том 1 - Абдурахман Сафиевич Абсалямов
– Здешние доктора из пасти смерти вырвали меня, милая подружка Хатира, – рассказывала она, когда оставалась наедине с хозяйкой квартиры. Хвалила и Мансура, хотя видела его всего два-три раза. Но и этих встреч было достаточно, чтобы Сахипджамал поняла: Гульшагида и Мансур не просто знакомы, их связывает нечто большее. Сама Гульшагида ни во что не посвящала её. Этого и не требовалось, – иногда взгляд человека больше скажет, чем язык. Слепая женщина и та заметит, как блестят глаза у Гульшагиды в присутствии Мансура.
Проводив Сахипджамал, Гульшагида загрустила было. Но теперь у неё не было времени, чтобы долго предаваться грусти. Партийная работа, хлопоты о строительстве, приток новых больных – всё это отнимало у неё много времени. Немало беспокойства причиняла и Султанмуратова. Ей полегчало после кризиса, но теперь она всех изводила своими капризами – и то не нравится ей, и это. Чуть что – требовала вызвать немедленно профессора Тагирова. А ведь Абузар Гиреевич далеко не молодой человек, и Гульшагида старалась не беспокоить его без особой нужды.
Вначале Султанмуратова вроде бы расположилась к Гульшагиде, заводила с ней всякие женские разговоры, сочувствовала, что такая интересная молодая женщина должна в Казани полагаться только на самоё себя. Нет, без добрых знакомых не проживёшь; Бану-ханум довольно открыто намекала, что могла бы кое в чём помочь Гульшагиде, – например, достать парочку нейлоновых кофточек.
А когда поняла, что посулы не прельщают Гульшагиду, обозлилась: «Тёмная деревенская женщина, – что она понимает в хорошей жизни!» Но вот ей стало ясно, что Сафина не такая простушка, она пользуется уважением среди врачей и больных. Тогда Султанмуратова сочла её неблагодарной, стала разговаривать с ней в повышенном и раздражённом тоне, теперь уже намекала на другое – что может пожаловаться на гордячку своим «высоким знакомым». Гульшагиду и это не трогало. В отместку Султанмуратова громко обвинила её в невнимательности и даже в том, что она плохой врач. Это уже задело Гульшагиду. Всё же она и на этот раз не потеряла самообладания, просто сказала:
– Хорошо, если вы не доверяете мне, я передам Магире-ханум, чтобы вас перевели в другую палату.
Но как только Магира-ханум известила Султанмуратову, что её сегодня переведут в соседнюю палату, к другому врачу, своенравная женщина опять поднялась на дыбы:
– Я вам не футбольный мяч, чтобы бросать меня из палаты в палату. Лечите как следует! – потребовала она.
У слов есть не только ноги, но и крылья. О неполадках в палате у Гульшагиды прослышали и Алексей Лукич, и Тагиров. Сегодня Абузар Гиреевич, как только явился в больницу, сам спросил о самочувствии Султанмуратовой, – в его голосе было недовольство.
– Ночь провела опять неспокойно, – сдержанно доложила Гульшагида. – Уснула лишь после укола морфия. Сонные артерии пульсируют ритмично, пульс на руке временами плохо прощупывается. Тоны сердца приглушены, в лёгких всё ещё сухой хрип.
– Пойдёмте посмотрим.
Когда поднимались наверх, профессор дважды останавливался.
– Вам, Абузар Гиреевич, надо бы подниматься на лифте, – сказала Гульшагида сочувственно.
– Придётся потерпеть, пока отстроят новую больницу, – усмехнулся Тагиров. – На второй этаж – ещё ничего, дома приходится карабкаться на четвёртый. – Вынув платок, профессор провёл им по своим белым усам. – Вот так-то живём!..
Султанмуратова лежала с закрытыми глазами, услышав шаги, взметнула ресницы, и её чёрные глаза наполнились страхом. Профессор, словно ничего не замечая, сел возле неё, взял руку, спросил о самочувствии. Султанмуратова сразу же ударилась в слёзы:
– Никакого внимания!.. Наверное, ждёте, чтоб я умерла!..
Профессор строго взглянул на неё.
– Если не хотите вредить себе, не выдумывайте лишнего. А вообще поверьте мне – вы можете считать себя наполовину выздоровевшей.
Но, выйдя из палаты, всё же предупредил Гульшагиду:
– Будьте к ней внимательней, состояние у неё переменчиво. Эта женщина крепко подпортила себе сердце и нервы. Давайте ей строфантин. А потом…
Гульшагида быстро записывала в блокнот то, что назначал профессор.
В кабинете они были вдвоём. Тагиров, заложив руки за спину, прошёлся по комнате. Вдруг остановился, спросил:
– У вас есть время, если я задержу на несколько минут по личному вопросу?
– Пожалуйста, Абузар Гиреевич.
– Где у вас находится партком?
– Где я, там и партком, – неловко улыбнулась Гульшагида, не понимая, к чему клонит профессор. – Отдельной комнаты у нас нет.
– Ну что ж… Я, знаете ли, принёс заявление…
– Заявление?
– Ну да! Заявление. С просьбой принять меня в партию.
– Вы?.. Вас?..
– Чем вы так удивлены? Не подхожу, что ли?.. Вы ведь сами как-то заметили мне, что в наше время каждый честный человек не может жить без борьбы за идеи коммунизма. Я понимаю – можно принять эти идеалы, жить ими, бороться за них, будучи и беспартийным. Но, состоя в Коммунистической партии, можно сделать гораздо больше. А потому моё заявление – не формальность. Это – итог моей жизни.
Гульшагида не сразу нашлась что сказать. Только лицо её сияло радостью.
– Это хорошо… Очень хорошо! – наконец проговорила она. – От всей души поздравляю вас, Абузар Гиреевич! Коммунистической партии нужны именно такие люди, как вы, – люди кристальной чистоты.
– Вы не совсем правильно выразились, Гульшагида. Я считаю, – прежде всего – мне нужна партия. А пригожусь ли я партии – покажет будущее… Я постараюсь… По Уставу положены рекомендации. Вот они: профессор Фаизов, наша медсестра Мария Фёдоровна Захарова, заведующая отделением Магира Хабировна. Эти люди проработали со мной по двадцать пять лет… Что ещё нужно?
– Автобиография и анкета нужны, Абузар Гиеевич.
– Когда их принести?
– Чем скорее, тем лучше. Сейчас дам вам анкету.
– Спасибо! До свидания!
Профессор с поклоном пожал ей руку, вышел. Гульшагида посмотрела ему вслед: он словно помолодел, даже походка стала более быстрой и твёрдой. А ведь Гульшагида какой-то час назад сожалела о его старческой слабости.
Вскоре вся больница узнала, что профессор Тагиров подал заявление в партию. Рассказывали об этом как о самой важной новости. Большинство сотрудников одобряли этот поступок профессора, говорили о нём с большим уважением, и только кое-кто подшучивал:
– К чему это геройство на старости лет? Попадёт ли он в рай или в ад – всё равно не спросят о
