Репатриация - Эв Герра

вовлекая меня, заставляя меня стать частью небылиц и выдать за гориллу маленькую обезьянку, которую мы увидели в саду, — мой отец был выдумщиком, и однажды я стану такой же.

Я рассказала, как мы увидели гориллу, как она забралась на террасу нашего дома на лесосеке, побарабанила руками по туловищу, потом улыбнулась нам и ушла, — и мне поверили; все еще продолжали молчать, потеряв дар речи, когда наконец приехал на скутере мой кузен Лео, сын Альды, и под укоризненным взглядом матери он, будто извиняясь, сказал тем, кому это было интересно, что после футбола долго принимал душ; войдя в сад последним, Лео со своими непринужденными манерами оказался долгожданным подарком для всех, даже для меня, хотя я вовсе никого не ждала, и принялся расцеловывать мать, бабушку, дядей, двоюродных братьев и сестер, пока Селеста продолжала болтать,

— У моего Доминика закончился месяц испытательного срока.

а все мы, заложники ситуации, нелепо поддакивали:

— Это здорово!

— Он будет работать на острове Олерон[9].

— Это правда здорово!

— У мишленовского шеф-повара.

— Это правда-правда очень-очень здорово!

Существует как минимум два лица Джованни, моего отца: одно лучезарное, здесь, и совсем другое там, в чащобе, куда больше никто не заходит, лицо обезумевшего от алкоголя, пыхтящего над Бетти мужчины.

Я лгу, говоря, что второе его лицо проявилось во время нашей уединенной жизни в лесах Габона, когда он сорвался на бедную Бетти, не ожидавшую такого, я лгу, как лгал он, ведь я знала, что это его лицо существовало давно и он уже демонстрировал его раньше.

6

Это случилось в 1997 году, когда мне было семь лет и у меня еще была мама, до отъезда из нашего дома, стоявшего в густом лесу, до отъезда из Конго. Аромат свежеиспеченного хлеба наполнял коридоры, просачивался сквозь стены, так и вижу ее белое платье, потом синее, длинные африканские косы с лентами в тон ее кожи, она заполняла собой все, кричала, вижу ее высоченные каблуки, можно сказать, ходули, вижу красные ногти, острые, как иглы, она потягивалась в солнечных лучах, обвивала мою шею руками, словно веревками;

так и вижу маму: она снимает кожуру с мандаринов, мама на кухне

склонилась над столом,

а потом мама гонится за мной,

— Как ты не можешь этого понять, ты никогда не слушаешься, Аннабелла, дорогая…

помню ее голос, совсем детский, накрашенное лицо, синие ресницы, хрупкую фигуру, ее детский голос, брызги от сочных фруктов на коже,

— Аннабелла! Что тут непонятного? Ты должна складывать вещи на место. Ясно?

— Да, мама, ясно.

и она бежала за мной, за моей огромной головой и выставленными вперед руками, хватала разбросанные по комнате игрушки или ловила те, что были привязаны к собаке и прошмыгивали между

— Анна!

маминых ног, и она

— Если не будешь слушаться, я тебя накажу, поняла?

кружилась вокруг меня, кружилась вокруг моих рук, а над всеми витало Рождество, витало над елкой с большой звездой, над мамой и снова над искусственной елкой из магазина, все кружилось по гостиной, витало между распакованными подарками

— Аннабелла, кому говорю?!

и друзьями с виски и сигарами в руках, мама-жандарм тащила меня, как преступницу.

— Аннабелла!

И это вспыхнуло вот так, прямо за столом, вспыхнул гнев моего пьяного отца, неожиданно для него самого, и вспыхнуло лицо мамы, когда она упала,

но сначала на пол полетели гирлянды и бокалы,

— Извинись!

а потом отец поволок маму.

В тот день они оба проснулись взволнованными сильнее обычного, ведь ей предстояло принимать гостей, ему — показывать жену, ребенка и собаку соседям в полурасстегнутых рубашках, толстобрюхим экспатриантам, потеющим от теплого пива и экспортного вина, отбросам всех наций — итальянцам, испанцам, французам, югославам, русским, сбежавшим от судебного преследования или от любовных проблем, изгнанным из собственных семей и с родины, приехавшим в Африку, чтобы спастись, найти место на предприятии или чтобы свободно вести развратную жизнь со все более юными любовницами. И это вспыхнуло вот так, при гостях,

когда у входа скопились внедорожники, когда столик заставили бокалами с джином. Это вспыхнуло над кока-колой и бутылками с шампанским, вспыхнул гнев отца, которому было невыносимо, что мама взрослела,

мама с косами сначала до лопаток, потом до бедер,

ему было невыносимо видеть, как пялятся на ее грудь,

глазеют на нее,

на маму с маленькой, но округлившейся грудью, что вздымается под одеждой, невыносимо видеть, как маму задевают плечами, как она порой разводит ноги, когда садится, представлять, как она позволяет платью упасть в руки юнцов, вешающихся ей на шею, мама в красном лифчике, мама девятнадцатилетняя, но такая взрослая из-за макияжа, мама с пухлым личиком.

Было Рождество, и стук маминых каблуков привлекал всеобщее внимание, когда она, беззаботно смеясь, выносила очередные блюда, стук ее каблуков привлекал внимание толстяка Тазука и Марио, который хватал ее за руки, а мой отец продолжал пить и наблюдать за ней с противоположного конца стола, за мамой, которая держала руки Марио и шептала,

— Я умею читать судьбы и кое-что вижу в твоей.

— И что же ты видишь?

— Женщину.

улыбаясь ему, а отец, не сводивший взгляда с нее и с тарелок, целомудренно отделявших тела этих двоих, крикнул:

— Дорогая!

И это вспыхнуло вот так, между жареной курицей и банановым десертом; голос отца, сидевшего далеко от мамы и водившего вилкой по пустой тарелке, повторял, отгоняя от нее всех,

— Дорогая!

— Дорогая!

— Дорогая, надо бы посмотреть, осталась ли картошка. Я говорю, надо бы посмотреть, осталась ли на кухне отварная картошка.

отец наблюдал из-за стола, как мама идет по коридору, провожал взглядом ее руки, ее тело

— Хотите еще немного шампанского?

и повторял:

— Милая, эй! Надо бы посмотреть, осталась ли картошка…

И пьяный отцовский гнев полыхнул по лицу мамы и ее светлому платью, разгоняя гостей: сначала ретировались семейные — им вдруг понадобилось уложить спать младенцев, малышей и даже детей, которые укладывались сами, потом настала очередь подвыпивших пар, последним ушел Марио; когда это вспыхнуло, вспыхнул пьяный гнев моего отца по отношению к маме, по-прежнему ее любящего, и когда закрылась дверь за последним гостем, отцовские руки подняли маму за шею на десять сантиметров от пола и припечатали к стене, будто куклу.

— Что ты там вытворяла?

И это вспыхнуло в коридоре и в спальне, мебель полетела в дверь и в стену, гнев моего отца разрушил мир,

— Извинись, извинись сейчас же! Я подобрал тебя на