Педагогическая поэма - Антон Семенович Макаренко
Но бывали целые недели, когда закаливание организма Зиновия Ивановича не сопровождалось повышением температуры, и тогда проявлялась его действительная художественная натура. Вокруг Зиновия Ивановича скоро организовался кружок художников; они выпросили у совета командиров маленькую комнатку в мезонине и устроили ателье.
В журчащий зимний вечер в ателье Буцая идёт самая горячая работа, и стены мезонина дрожат от смеха художников и гостей-меценатов.
Под большой керосиновой лампой над огромным картоном работает несколько человек. Почёсывая черенком кисти в угольно-чёрной голове, Зиновий Иванович рокочет, как протодиакон на похмелье:
– Прибавьте Федоренку сепии. Это же грак, а вы из него купчиху сделали. Ванька, всегда ты кармин лепишь, где надо и где не надо.
Рыжий, веснушчатый, с вогнутым носом, Ванька Лапоть, передразнивая Зиновия Ивановича, отвечает хриплым деланым басом:
– Сепию всю на Лешего истратили.
Стало шумно по вечерам и в моём кабинете. Недавно из Харькова приехали две студентки и привезли такую бумажку:
«Харьковский педагогический институт командирует тт. К. Варскую и Р. Ландсберг для практического ознакомления с постановкой педагогической работы в колонии имени М. Горького».
Я с большим любопытством встретил этих представителей молодого педагогического поколения. И К. Варская и Р. Ландсберг были завидно молоды, каждой не больше двадцати лет. К. Варская – очень хорошенькая полная блондинка, маленькая и подвижная; у неё нежный и тонкий румянец, какой можно сделать только акварелью. Всё время сдвигая еле намеченные тонкие брови и волевым усилием прогоняя с лица то и дело возникающую улыбку, она учинила мне настоящий допрос:
– У вас есть педологический кабинет?
– Педологического кабинета нет.
– А как вы изучаете личность?
– Личность ребёнка? – спросил я по возможности серьёзно.
– Ну, да. Личность вашего воспитанника.
– А для чего её изучать?
– Как «для чего»? А как же вы работаете? Как вы работаете над тем, чего вы не знаете?
К. Варская пищала энергично и с искренней экспрессией и всё время оборачивалась к подруге. Р. Ландсберг, смуглая, с чёрными восхитительными косами, опускала глаза, снисходительно-терпеливо сдерживая естественное негодование.
– Какие доминанты у ваших воспитанников преобладают? – строго в упор спросила К. Варская.
– Если в колонии не изучают личность, то о доминантах спрашивать лишнее, – тихо произнесла Р. Ландсберг.
– Нет, почему же? – сказал я серьёзно. – О доминантах я могу кое-что сообщить. Преобладают те самые доминанты, что и у вас…
– А вы откуда нас знаете? – недружелюбно спросила К. Варская.
– Да вот вы сидите передо мной и разговариваете.
– Ну, так что же?
– Да ведь я вас насквозь вижу. Вы сидите здесь, как будто стеклянные, и я вижу всё, что происходит внутри вас.
К. Варская покраснела, но в этот момент в кабинет ввалились Карабанов, Вершнев, Задоров и ещё какие-то колонисты.
– Сюда можно, чи тут секреты?
– А как же! – сказал я. – Вот познакомьтесь – наши гости, харьковские студенты.
– Гости? От здорово! А как же вас зовут?
– Ксения Романовна Варская.
– Рахиль Семёновна Ландсберг.
Семён Карабанов приложил руку к щеке и озабоченно удивился:
– Ой, лышенько, на что же так длинно? Вы, значит, просто Оксана?
– Ну, всё равно, – согласилась К. Варская.
– А вы – Рахиль, тай годи?
– Пусть, – прошептала Р. Ландсберг.
– Вот. Теперь можно вам и вечерять дать. Вы студенты?
– Да.
– Ну, так и сказали б, вы ж голодни, як той… як його? Як бы цэ були Вершнев с Задоровым, сказали бы: як собака. А то… ну, скажем, как кошенята.
– А мы и в самом деле голодны, – засмеялась Оксана. – У вас и умыться можно?
– Идём. Мы вас сдадим девчатам: там что хотите, то и делайте.
Так произошло наше первое знакомство. Каждый вечер они приходили ко мне, но на самую короткую минутку. Во всяком случае, разговор об изучении личности не возобновлялся – Оксане и Рахили было некогда. Ребята втянули их в безбрежное море колонийских дел, развлечений и конфликтов, познакомили с целой кучей настоящих проклятых вопросов. То и дело возникавшие в коллективе водовороты и маленькие водопадики обойти живому человеку было трудно, – не успеешь оглянуться, уже завертело тебя и потащило куда-то. Иногда, бывало, притащит прямо в мой кабинет и выбросит на берег.
В один из вечеров притащило интересную группу: Оксана, Рахиль, Силантий и Братченко.
Оксана держала Силантия за рукав и хохотала:
– Идите, идите, чего упираетесь?
Силантий действительно упирался.
– Он ведёт разлагающую линию у вас в колонии, а вы и не видите.
– В чем дело, Силантий?
Силантий недовольно освободил рукав и погладил лысину:
– Да видишь, какое дело: сани, здесь это, оставили во дворе. Семён и вот они здесь это, придумали: с горки, видишь, кататься. Антон, вот он самый здесь, вот пусть он сам скажет.
Антон сказал:
– Причепились и причепились: кататься! Ну, Семёну я сразу дал чересседельником, он и ушёл, а эти никаких, тащат сани. Ну, что с ними делать? Чересседельником – плакать будут. А Силантий им сказал…
– Вот, вот! – возмущалась Оксана. – Пускай Силантий повторит, что он сказал.
– Да чего ж такого! Правду, здесь это, сказал, и никаких данных. Говорю, замуж тебе хочется, а ты будешь, здесь это, сани ломать. Видишь, какая история…
– Не всё, не всё.
– А что ж ещё? Всё, как говорится.
– Он говорит Антону: ты её запряги в сани да прокатись на Гончаровку, сразу тише станет. Говорил?
– Здесь это, и теперь скажу: здоровые бабы, а делать им нечего, у нас лошадей не хватает, видишь, какая история.
– Ах! – крикнула Оксана. – Уходите, уходите отсюда! Марш!
Силантий засмеялся и выбрался с Антоном из кабинета. Оксана повалилась на диван, где уже давно дремала Рахиль.
– Силантий – интересная личность, – сказал я. – Вот бы вы занялись её изучением.
Оксана ринулась из кабинета, но в дверях остановилась и сказала, передразнивая кого-то:
– Насквозь вижу: стеклянный!
И убежала, сразу за дверями попав в какую-то гущу колонистов; услышал я только, как зазвенел её голос и унёсся в привычном для меня колонийском вихрике.
– Рахиль, идите спать.
– Что? Разве я хочу спать? А вы?
– Я ухожу.
– Ага, ну… конечно…
Она, по-детски кулачком протирая левый глаз, пожала мне руку и выбралась из кабинета, цепляясь плечом за край двери.
4. Театр
То, что рассказано в предыдущей главе, составляло только очень незначительную часть зимнего вечернего времени. Теперь даже немного стыдно в этом признаться, но почти всё свободное время мы приносили в жертву театру.
Во второй колонии мы завоевали настоящий театр. Трудно даже описать тот восторг, который
