Педагогическая поэма - Антон Семенович Макаренко
Я тупо смотрел на этого человека и сразу даже не мог сообразить, есть ли какая-нибудь возможность с ним бороться.
– Позвольте, товарищ Родимчик, как же так? Всё же корова ваша – это частное хозяйство, как же можно всё это смешивать? Наконец, вы же педагог. В какое же положение вы ставите себя по отношению к воспитанникам?
– В чём дело? – затрещал Родимчик. – Я вовсе не хочу ничего даром: и за корм, и за труды воспитанников я, конечно, уплачу, если не по дорогой цене. А как у меня украли, у моего ребёнка шапочку-беретку, украли же, конечно, воспитанники, я же ничего не сказал!
Я отправил его к Шере.
Тот к этому времени успел опомниться и выставил корову Родимчика со скотного двора. Через несколько дней она исчезла: видимо, хозяин продал её.
Прошло две недели. Волохов на общем собрании поставил вопрос:
– Что это такое? Почему Родимчик роет картошку на колонистских огородах? Наша кухня сидит без картошки, а Родимчик роет. Кто ему разрешил?
Колонисты поддержали Волохова. Задоров говорил:
– Не в картошке дело. Семья у него – пусть бы спросил у кого следует, картошки не жалко, а только зачем нужен этот Родимчик? Он целый день сидит у себя на квартире, а то уходит в деревню. Ребята грязные, никогда его не видят, живут как дикари. Придёшь рапорт подписать и то не найдёшь: то он спит, то обедает, а то ему некогда – подожди. Какая с него польза?
– Мы знаем, как должны работать воспитатели, – сказал Таранец. – А Родимчик? Выйдет к сводному на рабочее дежурство, постоит с сапкой полчаса, а потом говорит: «Ну, я кой-куда сбегаю», – и нет его, а через два часа, смотришь, уже он идёт из деревни, что-нибудь в кошёлке тащит…
Я обещал ребятам принять меры. На другой день вызвал Родимчика к себе. Он пришёл к вечеру, и наедине я начал его отчитывать, но только начал. Возмущённый Родимчик прервал меня:
– Я знаю, чьи это штуки, я очень хорошо знаю, кто под меня подкапывается, – это всё немец этот! А вы лучше проверьте, Антон Семёнович, что это за человек. Я вот проверил: для моей коровы даже за деньги не нашлось соломы, корову я продал, дети мои сидят без молока, приходится носить из деревни. А теперь спросите, чем Шере кормит своего Милорда? чем кормит, у вас известно? Нет, неизвестно. А на самом деле он берёт пшено, которое назначено для птицы, пшено – и варит Милорду кашу. Из пшена! Сам варит и даёт собаке есть, ничего не платит. И собака ест колонистское пшено совершенно бесплатно и тайно, пользуясь только тем, что он агроном и что вы ему доверяете.
– Откуда вы всё знаете? – спросил я Родимчика.
– О, я никогда не стал бы говорить напрасно. Я не такой человек, вот посмотрите…
Он развернул маленький пакетик, который достал из внутреннего кармана. В пакетике оказалось что-то черновато-белое, какая-то странная смесь.
– Что это такое? – спросил я удивлённо.
– А это вам всё и доказывает. Это и есть кал Милорда. Кал, понимаете? Я следил, пока не добился. Видите, чем Милорд ходит? Настоящее пшено. А что, он его покупает? Конечно, не покупает, берёт просто из кладовки.
Я сказал Родимчику:
– Вот что, Родимчик, уезжайте вы лучше из колонии.
– Как это «уезжайте»?
– Уезжайте по возможности скорее. Сегодня приказом я вас уволю. Подайте заявление о добровольном уходе, будет лучше всего.
– Я этого дела так не оставлю!
– Хорошо. Не оставляйте, но я вас увольняю.
Родимчик ушёл; дело он «так оставил» и дня через три выехал.
Что было делать со второй колонией? «Трепкинцы» выходили плохими колонистами, и дальше терпеть было нельзя. Между ними то и дело происходили драки, всегда они друг у друга крали, – явный признак плохого коллектива.
«Где найти людей для этого проклятого дела? Настоящих людей?»
Настоящих людей? Это не так мало, чёрт его подери!
27. Завоевание комсомола
В 1923 году стройные цепи горьковцев подошли к новой твердыне, которую, как это ни странно, нужно было брать приступом, – к комсомолу.
Колония имени Горького никогда не была замкнутой организацией. Уже с двадцать первого года наши связи с так называемым «окружающим населением» были очень разнообразны и широки. Ближайшее соседство и по социальным, и по историческим причинам было нашим врагом, с которым, однако, мы не только боролись, как умели, но и находились в хозяйственных отношениях, в особенности благодаря нашим мастерским. Хозяйственные отношения колонии выходили всё-таки далеко за границы враждебного слоя, так как мы обслуживали селянство на довольно большом радиусе, проникая нашими промышленными услугами в такие отдалённые страны, как Сторожевое, Мачухи, Бригадировка. Ближайшие к нам большие деревни: Гончаровка, Пироговка, Андрушевка, Забираловка – к двадцать третьему году были освоены нами не только в хозяйственном отношении. Даже первые походы наших аргонавтов, преследующие цели эстетического порядка, вроде исследования красот местного девичьего элемента или демонстрации собственных достижений в области причёсок, фигур, походок и улыбок, – даже эти первые проникновения колонистов в селянское море приводили к значительному расширению социальных связей. Именно в этих деревнях колонисты впервые познакомились с комсомольцами.
Комсомольские силы в этих деревнях были очень слабы и в количественном, и в качественном отношениях. Деревенские комсомольцы сами интересовались больше девчатами и самогоном и часто оказывали на колонистов скорее отрицательное влияние. Только с того времени, когда против второй колонии, на правом берегу Коломака, стала организовываться сельскохозяйственная артель имени Ленина, поневоле оказавшаяся в крупной вражде с нашим сельсоветом и всей хуторской группой, – только тогда в комсомольских рядах мы обнаружили боевые настроения и сдружились с артельной молодёжью. Колонисты очень хорошо, до мельчайших подробностей, знали все дела новой артели
