Нищенка. Мулла-бабай - Гаяз Гилязетдин улы Исхаки
– Габдулла-бай! Габдулла-бай!
Кто-то подойдя к двери, принялся барабанить в неё. Слова «Габдулла-бай», приправленные ругательствами, не сходили у них с языка. Послышалось:
– Ага! Струсил! Струсил! Ломай давай, круши!
Сагадат посмотрела в окно. Увидев безумные, как у бешеных собак, глаза людей, которые с горя не соображали, что творили, бородачей, обременённых детьми, она растерялась. Потом, закутавшись в шаль, вышла на крыльцо. Опьяневшие от злости мужики, собиравшиеся расправиться с «Габдулла-баем», разорить его дом, увидев бике, которая недавно так помогла погорельцам, опешили. Те, что стояли на крыльце, сошли вниз. Рты мужиков, исторгавшие ругательства, вдруг захлопнулись на полуслове. Побледневшая Сагадат обвела их глазами и чуть дрожащим голосом спросила, глядя им в глаза:
– Здравствуйте, абзылар, что вам нужно?
Храбрецы, ещё минуту назад сердито надрывавшиеся в крике, стояли, опустив головы, и безмолствовали, словно воды в рот набрали. Видя, что ответа не будет, Сагадат сказала:
– Я слышала, солдат набирают. Да поможет вам Аллах вернуться живыми и невредимыми! А может, ещё и не поедете никуда. Слышала я, перемирие готовится. – Мужики слушали, не поднимая голов. – Что же вы делаете? Время напрасно теряете, ведь ещё и жатва не кончилась, и семена не готовы, вашим жёнам и детям будет очень трудно без вас.
При слове «дети» у многих на глаза навернулись слёзы. Люди, которые только что, обозлившись на весь мир, грязно ругались и готовы были крушить всё подряд, плакали.
Сагадат молча смотрела на них, не зная, что ещё сказать, потом заговорила:
– Будете уезжать, скажите жёнам, если понадобится что, пусть идут прямо ко мне, я сделаю всё, что будет в моих силах. Многие останутся без семян. У нас, слава Аллаху, пока есть, пусть приходят, вернёте, когда живыми и здоровыми приедете домой.
Услышав такие слова, многие подняли головы. Один, захлёбываясь пьяными слезами, запричитал:
– Спасибо, бике! Ты и так уж без счёту помогла погорельцам-то.
Вслед за ним мужики, привыкшие на сходах дружно кричать в угоду старосте, хором завопили:
– Спасибо, спасибо!
Стая голодных волков мало-помалу превращалась в стадо овец.
Сагадат было жаль этих несчастных, вынужденных бросить дома, землю, детей и ехать за тридевять земель, чтобы сражаться с неведомым врагом – Гогом-Магогом. Она представила их дома без хозяина, их детей без отцов, женщин без мужей. Душа болела за всех. Она опустила глаза и увидела, что кто-то из мужиков был бос, кто-то обут в рваные лапти. «Бедные, – думала она, – да как же они в дорогу-то отправятся?» Не от страха, а жалея их, она сказала:
– Вам, наверное, кое-что из одежды понадобится, да и без денег в дороге трудно будет. Вот возьмите, они вам пригодятся. – С этими словами она вынула из ридикюля деньги и отсчитала десять десятирублёвок.
Снова все в один голос запричитали:
– Спасибо, спасибо, – давно забыв, зачем пожаловали, они стояли, не зная, что дальше делать.
– У вас ещё есть ко мне дело? – спросила Сагадат. Никто не проронил в ответ ни звука. – В таком случае, абзылар, всем вам желаю благополучного возвращения, давайте же и дальше будем друг другу хорошими соседями. А жёнам так и передайте, пусть приходят прямо ко мне, если что понадобится.
Люди снова благодарили. Сагадат открыла дверь и ушла в дом.
Мужики ещё постояли некоторое время в задумчивости, потом молча пошли. Шли словно с похорон, повесив головы, сохраняя молчание, а в ауле тихо разбрелись по домам. Злость улеглась. На другое утро со слезами на глазах просили прощения у соседей, кому успели навредить. Слова, произнесённые Сагадат, запали в душу каждому и, прощаясь, они наставляли жён:
– Если что, ступай прямо к бике, она святая, поможет.
Это событие люди пересказывали из уст в уста. Вскоре по всему Иделю стало известно о Сагадат-бике, которая так щедра и человечна.
23
Габдулла, словно капитан корабля, открывший неизвестную землю, с чувством победителя поднялся на пароход. Двухместная каюта, казалось, не вмещала его безмерной радости, он вышел на верхнюю палубу и принялся ходить по ней. Всем своим существом он ликовал и не мог ни о чём другом думать. С лица его не сходила улыбка, он испытывал блаженство усталого путника, добравшегося наконец в жаркий день до прохладной реки и погрузившегося в неё с головой. Габдулла невольно замедлил шаги, будто опасаясь, что светлое, чудесное состояние может покинуть его. Каждая минута продлевала ощущение праздника, и будь его воля, он вообще остановил бы время. Чтобы удержать эти счастливые мгновения, он стал представлять себе полную картину своей победы, подсчитывая в уме, сколько ему удалось заработать. Он вспоминал сделки, которые провернул с начала войны с большой для себя выгодой, но быстро сбился со счёта.
«Нет, – подумал он, – в такой радостный день не стоит забивать себе голову мелочными подсчётами, не стоит дробить большое счастье», и хотел было оставить эту затею, но какой-то бес в голове настойчиво заставлял его продолжать вычисления. Он сдался, снова стал считать и снова сбился. Упрямый бес, как капризный ребёнок, желал видеть победу в полном масштабе. Габдулла не спеша направился в каюту, вынул бумаги и углубился в вычисления. Радость его опять не вмещалась в каюту, и он открыл окна. Большой лист бумаги заполнялся цифрами и всё разбухающими суммами. И чем больше они становились, тем веселее было у Габдуллы на душе. Состояние матери, которое она сколотила благодаря своей жадности в течение двадцати-тридцати лет, он удвоил за какие-то шесть месяцев! Эта мысль наполняла его гордостью, за это Габдулла хвалил и очень любил себя. Он посмотрел на водную гладь за окном и засмеялся. Перебрал в уме, что сделано. Сено, наполовину сгнившее за несколько лет, покрывшийся плесенью овёс такой же давности, лежалая мука вперемешку с лебедой. Вспомнил, как ловко удалось ему всучить всё это, и веселился, очень довольный собой. Он снова посмотрел на цифры. С сотнями тысяч, которые он держал в уме, цифры на бумаге немного не сходились, и это его рассердило.
– Вот если бы всё сошлось в кругленькую сумму с нулями, как бы это было здорово, – сказал он.
Ему показалось,
