Нищенка. Мулла-бабай - Гаяз Гилязетдин улы Исхаки
Когда речь заходила о литературе, Сагадат не понимала, не представляла, какую цель преследовала эта «литература», которой они придавали столь важное значение в продвижении татар вперёд. Она ничего не знала об этом, а потому слушала их очень внимательно, желая понять. В конце концов она узнала, что это новые книги, но никак не могла взять в толк, чтобы они могли играть ту большую роль, о которой эти юноши толкуют. Неужели эти книги способны вытеснить «Фазаилешшехур», «Рауник аль-ислам» и другие, которые они читали на уроках у абыстай. Неужели ученицы абыстай станут читать на уроках эти новые книги? Неужели мулла-абзы станет заглядывать в такую книгу, когда ему нужен будет совет? Нет, конечно же нет! Такое невозможно даже представить. А ещё они связывают с этими книгами совсем уж невозможные надежды – изменить нрав народа, улучшить его природу, даже сделать людей богаче. Этому она тоже никак не могла поверить. Потом они всё время говорят: «Народ пойдёт вперёд». Содержание этих слов казалось ей загадочным, хотя она и догадывалась, что речь, по-видимому, идёт о благосостоянии народа, о его образованности, воспитанности, равенстве. Ей казалось, что значение слов они употребляют, с одной стороны, неверно, с другой стороны, неполно. Она была уверена, что, народ пойдёт вперёд лишь в случае, если будет религиозным, будет пять раз в день творить намаз, не станет, как её отец, курить трубку. Вот что должно быть на первом месте. И то, что они не упоминали об этих вещах, отдаляло их от неё. Они никогда не употребляли таких слов, как «быть ближе к Аллаху», «угождать Аллаху», которые она постоянно слышала от муллы-абзы и абыстай, а говорили так, словно Аллаха не было вовсе, о чём бы ни шёл разговор – о школе или о литературе. Это очень настораживало Сагадат и увеличивало сомнения. Она думала: «А может, эти люди просто злые?» Но вспомнив, сколько сделал Мансур для её спасения, и другие хорошие их дела, она гнала эту мысль прочь.
«Но что же это за люди – намаз не творят, Аллаха не боятся? – думала она. – Стараются ради какого-то народа, хотят, чтобы он стал богаче, образованней, мечтают открыть для него школы».
Как ни ломала Сагадат голову, в первые дни ответа найти не могла. Их своеобразный взгляд на женщин, нежелание, чтобы они прятали лицо, также усиливали её подозрительность. «Это плохие парни, – говорила она себе, – хотят развратить женщин». Но благородство Мансура, внимательное, уважительное отношение молодёжи к ней, обращение с ней, как с равной, снова вносили сумятицу в её душу. Она терялась в догадках. Желая разобраться во всём этом, очень внимательно слушала их, и чем больше слушала, тем глубже увязала в сомнениях. Она много думала, пытаясь распутать этот клубок противоречий. Иногда искала объяснения в книгах, которые давала ей абыстай. И всё не могла понять, как же следует ей относиться к этим странным людям.
На Габдуллу все эти заседания влияли не как на Сагадат. Во-первых, он и раньше знал о существовании молодых людей, которые ругают мулл и хотят чего-то, хотя их стремления весьма туманны; во-вторых, воспитание, полученное в медресе и от матери, было очень прочно, – так что он не собирался вступать с ними в споры; в-третьих, почитывая русские книги, русские газеты, он знал, что и русские знакомы с такими людьми, и, хотя не вполне понимал их, в голове у него не было разлада, как у Сагадат. Он не очень-то верил молодёжи, был убеждён, что для серьёзных дел, о которых они болтают, силёнок у них не хватит, а потому слушал их в пол-уха. Его отношение к юным горлопанам с каждым днём становилось всё определённей, революционность в его настроениях, захватившая его в дни поисков Сагадат, теперь исчезла. Правда, он любил этих людей, ценил за открытый нрав, остроумие и искренность, лёгкость общения друг с другом, за то, что в душе у них нет зла, желания обмануть, что живут честно, превыше всего ценят честь и совесть, и идут путём, определённым этими понятиями. Эта молодёжь в его глазах была куда достойней многих, кого он знал. Однако он вовсе не собирался следовать за ними, предпочитал жить привычной жизнью.
На взгляды этих людей он смотрел по-своему, во многом сходился с ними, ко многому относился иначе. Например, он разделял их убеждения в вопросе реформирования медресе, но заявлений о «равенстве» не принимал. Не верил он и в решающую роль литературы. Он с сомнением слушал патетические заявления о «служении народу» и думал, что куда полезней было бы собрать деньги и с их помощью на деле оказать народу пользу. И потом, он был уверен, что на свете прекрасно можно жить без всяких этих «служений народу». Идея, составлявшая смысл жизни этой молодёжи, была для него лишь чем-то вроде развлечения. Они с Сагадат, которая всеми силами старалась проникнуться новыми идеями, понять их до конца, по-разному смотрели на эти вещи. Она подолгу говорила с Мансуром, порой горячо спорила с ним, стремилась глубоко проникнуть в суть проблем и, часто задумываясь над ними, делала свои выводы, которые прятала в глубоких тайниках души. Чтобы лучше понять, она, по совету Мансура, читала специальные книги, изданные на татарском языке. Она вникала в каждое слово, обдумывала каждую фразу и искала ответы на свои вопросы. С каждым днём Сагадат всё глубже уходила в проблемы. Книги, мысли часто заводили её в безвыходный тупик, и это огорчало её. Она сердилась на собственное бессилие, читала и перечитывала книги, но непреодолимые преграды так и продолжали стоять перед ней. Она вынуждена была обращаться к Мансуру. Чем дальше она
