Светлый праздник Пасхи. Рассказы русских писателей - Александр Иванович Куприн
– Говорю, в паутинные дни к бабе не подступайся! – зудил купец.
– Какие там еще паутинные дни выискали! – огрызнулся гладкобритый. – У Бога все дни равны.
– Все равны, это точно, но в эти дни и в Писании паутину обметать предписано, – стоял на своем купец. – Что четверговую соль жечь, что паутину обметать, так уж на это четверг перед Пасхой и положен.
– Где же это, в каком таком Писании положение?
– В книжном. Там все передпраздничное очищение и приготовление обозначено.
– И вы сами читали?
– Сам не читал, но мне старые люди сказывали. Четверг на соль и на паутину предназначен, пятница на окраску яиц и чтоб пасху из творогу делать, а суббота на банное удовольствие и чтоб окорок запекать да куличи в печку сажать. Что четверговая соль, сударь, что четверговая паутина, она в обстоятельных домах целый год в банках сохраняться должна.
– Это зачем же?
– А через свою пользительность на потребу. Четверговая соль от глаза помогает, а что насчет четверговой паутины, то ничем так кровь при порезе не остановишь, как ей. Она и ушибы живит, и синяки поправляет. Вот ежели бы вы даве паутинки-то на синяк положили бы, так уж его бы теперь не было.
– Да вы не врете? – спросил купца гладкобритый.
– Спросите у простого старого человека. Да вон вам и буфетчик скажет.
– Точно так-с, Иван Иваныч, – откликнулся буфетчик. – Что супротив порезу, что супротив ушибу – паутина самая пользительная вещь.
– Так дай мне, братец, скорей паутины, пошарь по углам…
– Теперь уж поздно, теперь рисунка не сведешь! – махнул рукой купец. – Вот ежели бы давеча дома, то другое дело, а теперь ваш узорчик вавилончиком все больше и больше в тень ударять будет. Сегодня он синева, завтра в бисмарковый цвет ударит, а к самой Пасхе бланжевой радугой разольется.
– Вы меня пугаете… Как же я с генералом-то?
– Тогда с генералом уж надо одной стороной христосоваться и боком. Будто у вас шея на сторону свернулась, оттого что за заутреней сквозным ветром надуло, – дал совет купец.
– Вот не было-то печали! – крикнул гладкобритый. – Налейте, коли так, мне еще рюмку водки такого же калибра.
– Иван Иваныч, что ты с одного на каменку поддаешь? Передохни малость, – остановил его красноносый.
– Теперь уж все равно! Будешь пьян или не будешь, а при синяке все-таки скажут, что пьян был, так уж лучше не понапрасну терпеть! – махнул рукой гладкобритый и с каким-то остервенением проглотил рюмку водки.
1881
Должников разыскал
Время под вечер. Страстная неделя. Купец Никита Алексеевич Крутов только что вошел к себе домой.
– Вообрази, какой случай!.. – проговорил он встретившей его жене.
– Вечно с случаями… – перебила его жена. – Что это, батюшка, отправился в церковь на исповедь, сказал, что через час вернешься, и вдруг до вечера!
– Нет, ты представь, какое происшествие!..
– Знаю я твои происшествия!.. Встретился в церкви с кем-нибудь из знакомых… тары да бары… начали из пустого в порожнее переливать… а там отправились в трактир чай пить – вот и все происшествие.
– Да дай ты мне сказать…
– Нечего тут говорить. Я дожидаю тебя дома, чтобы идти вместе окорок покупать, а ты в церкви с знакомыми бобы разводишь и по трактирам чаи распиваешь.
– Однако выслушай меня…
– Нечего и слушать… С знакомыми мог бы поговорить и на Пасхе…
– Но ведь прежде всего нужно тебе знать, с какими знакомыми…
– Исповедался ли, по крайней мере, у попа-то?
– В лучшем виде сподобился. Отец Афанасий тебе кланяется, желает встретить праздник в радости, обещался к нам на второй день праздника с крестом приехать… «К завтраку, – говорит, – потрафлю, чтобы ветчинки у вас поесть». Ты про случай-то выслушай…
– Что случай!.. Вон даже священнослужители на ветчину к нам сбираются, а мы до сих пор сидим еще без окорока.
– Но ведь сегодня еще только пятница. Пасха послезавтра. Окорок мы могли бы очень чудесно купить и завтра.
– Где уж тут завтра покупать! Все хорошие окорока разберут, и останется нам оборыш. Надо хороший, жирный, полновесный, с горбинкой…
– Да сегодня окорок и купим. Ну, чего раскудахталась-то! Словно курица перед яйцом. Сейчас пойдем и купим окорок. А ты выслушай только случай-то… То есть собственно два случая… – продолжал муж.
– Нечего мне и слушать… – махнула рукой жена. – Не раздевайся. Мы сейчас за окороком пойдем. Нужно еще ногу телятины купить, потом индейку.
– Да присядь, присядь на минутку… Фу, какая ретивая!
Купец схватил жену за руку и посадил ее на стул.
– Ведь я в церкви-то должников ловил… – прибавил он.
– Пришел исповедоваться, а сам должников ловишь! Хорош говельщик! – сказала жена.
– Да что ж мне делать, ежели люди от меня скрываются, а тут вдруг попались. Не могу же я им дарить десятки рублей. Больно жирно будет.
– Ну и что же? Получил? Деньги-то отдали тебе?
– Нет, не получил… Денег мне не отдали, но все-таки… Да ты дай мне рассказать по порядку.
– Не дыши ты на меня, пожалуйста. От тебя водкой пахнет.
– Это еще с давешнего… Я за обедом пил…
– Знаю я твое давешнее! Сейчас с кем-нибудь в трактир забегал.
– Ну вот!.. Стану я тебе врать сейчас, после исповеди! Так вот какой случай. Чиновник один… Забрал он у меня в лавке год тому назад на двадцать восемь рублей разных разностей… Чудесно… Раз двадцать к нему посылал за деньгами – нет дома, да и шабаш. На Рождестве встретил его на Невском… Только хотел к нему подойти, а он на другую сторону улицы перебежал… Я за ним… А он вскочил на извозчика – пошел! – да и был таков. А сегодня вдруг сталкиваемся в церкви нос с носом… И где же? у свечной выручки. Я свечку для исповеди покупаю, и он покупает. Я говею, и он, оказывается, говеет. Я купил в полтину серебра, он – в пятиалтынный. Я гляжу на него, и он глядит и будто не узнает меня. Даже делает такой вид, как будто я ему и не знаком. Взял свою свечку да и в сторону… Я к нему, он от меня. Я за ним, он – в толпу да к ширмам и протискивается, за которыми исповедаются. Я тоже протискиваюсь. Вижу, стоит в уголке, притаившись, и рожи корчит, чтоб я его не узнал. Один глаз прищурил и губу нижнюю скривил – думает, что авось я подумаю, что это не он. Вижу, фуражкой лицо
