Педагогическая поэма - Антон Семенович Макаренко
Два воспитателя подошли к нам и, еле скрывая неприязнь, переглянулись между собой.
– Где мы их поместим? Вам можно поставить кровать в учительской, а ребята могут расположиться в спальнях.
– Это неважно. Где-нибудь поместимся. Где заведующий?
Заведующий в городе. Но находится некто в светло-серых штанах, украшенных круглыми масляными пятнами, который с некоторым трудом и воспоминаниями о неправильной очереди соглашается всё же объявить себя дежурным и показать нам колонию. Мне смотреть нечего, Юрьев тоже мало интересуется зрительными впечатлениями, Джуринская грустно молчит, а хлопцы, не ожидая официального чичероне, сами побежали осматривать богатства колонии; за ними не спеша поплёлся Иван Денисович.
Халабуда затыкал палкой в различные точки небосклона, вспоминая отдельные детали собственной организационной деятельности, перечисляя элементы недвижимого куряжского богатства и приводя всё это к одному знаменателю – житу. Хлопцы прибежали обратно, с лицами, перекошенными от удивления. Кудлатый смотрит на меня с таким выражением, как будто хочет сказать: «Как это вы могли, Антон Семёнович, влопаться в такую глупую историю?»
У Митьки Жевелия зло поблёскивают глаза, руки в карманах, вокруг себя он оглядывается через плечо; и это презрительное движение хорошо различает Джуринская:
– Что, мальчики, плохо здесь?
Митька ничего не отвечает. Волохов вдруг смеётся:
– Я думаю, без мордобоя здесь не обойдётся.
– Как это? – бледнеет Любовь Савельевна.
– Придётся брать за жабры эту братву, – поясняет Волохов и вдруг берёт двумя пальцами за воротник и подводит ближе к Джуринской чёрненького худого замухрышку в длинном «клифте»[69], но босого и без шапки.
– Посмотрите на его уши.
Замухрышка покорно поворачивается. Его уши действительно примечательны. Это ничего, что они чёрные, ничего, что грязь в них успела отлакироваться в разных жизненных трениях, но уши эти ещё раскрашены буйными налётами кровоточащих болячек, заживающих корок и сыпи.
– Почему у тебя такие уши? – спрашивает Джуринская.
Замухрышка улыбается застенчиво, почёсывает ногу о ногу, а ноги у него такие же стильные.
– Короста, – говорит замухрышка хрипло.
– Сколько тебе дней до смерти осталось? – спрашивает Тоська.
– Чего до смерти! Ху, у нас таких сколько, а никто ещё не умер!
Колонистов почему-то не видно. В засорённом клубе, на заплёванных лестницах, по забросанным экскрементами дорожкам бродит несколько скучных фигур. В развороченных, зловонных спальнях, куда даже солнцу не удаётся пробиться сквозь засиженные мухами окна, тоже никого нет.
– Где же колонисты? – спрашиваю я дежурного.
Дежурный гордо отворачивается и говорит сквозь зубы:
– Вопрос этот лишний.
Рядом с нами ходит, не отставая, круглолицый мальчик лет пятнадцати. Я его спрашиваю:
– Ну, как живёте, ребята?
Он поднимает ко мне умную мордочку, неумытую, как и все мордочки в Куряже:
– Живём? Какая там жизнь? А вот, говорят, скоро будет лучше, правда?
– Кто говорит?
– Хлопцы говорят, что скоро будет иначе, только, говорят, чуть что, лозинами будут бить!
– Бить? За что?
– Воров бить. Тут воров много.
– Скажи, почему ты не умываешься?
– Так нечем! Воды нету! Электростанция испорчена и воды не качает. И полотенцев нету, и мыла…
– Разве вам не дают?
– Давали раньше… Так покрали всё. У нас всё крадут. А теперь уже и в кладовой нету.
– Почему?
– Ночью кладовку всю разобрали. Замки сломали и взяли всё. Заведующий хотел стрелять…
– Ну?
– Ничего… не стрелял. Он говорит: буду стрелять! А хлопцы сказали: стреляй! Ну, а он не стрелял, а только послал за милицией…
– И что же милиция?
– Не знаю.
– И ты взял что-нибудь в кладовой?
– Нет, я не взял. Я хотел взять штаны, а там были большие, а я когда пришёл, так и взял только два ключа, там на полу валялись.
– Давно это было?
– Зимой было.
– Так… Как же твоя фамилия?
– Маликов Пётр.
Мы направились к школе. Юрьев молча слушает наш разговор. Отставая от нас, сзади идёт Халабуда, и его уже окружили горьковцы: у них удивительный нюх на занятных людей. Халабуда задирает рыжебородое лицо и рассказывает хлопцам о хорошем урожае. За ним тащится и царапает землю толстая суковатая палка.
Наконец заходим в школу. Это бывшая монастырская гостиница, перестроенная помдетом. Единственное здание в колонии, где нет спален: длиннющий коридор и по бокам его длинные узкие классы. Почему здесь школа? Эти комнаты годятся только для спален.
Один из классов, весь заклеенный плакатами и плохими детскими рисунками, нам представляют как пионерский уголок. Видимо, он содержится специально для ревизионных комиссий и политического приличия: нам пришлось подождать не менее получаса, пока нашёлся ключ, и открыли пионерский уголок.
Мы присели на скамье отдохнуть. Мои ребята притихли. Витька осторожно из-за моего плеча шепчет:
– Антон Семёнович, надо спать в этой комнате. Всем вместе. Только кроватей не берите. Там, вы знаете, вшей… алла!
Через Витькины колени наклоняется ко мне Жевелий:
– А хлопцы тут есть ничего. Только воспитателей своих ну и не любят же! А работать они так не будут…
– А как?
– Так не будут, чтобы без скандала.
Начинается разговор о порядке сдачи. Из города прикатил на извозчике заведующий. Я смотрю на его тупое бесцветное лицо и думаю: собственно говоря, его даже и под суд нельзя отдавать. Кто посадил на святое место заведующего это жалкое существо?
Заведующий берёт воинственный тон и доказывает, что колонию нужно сдавать как можно скорее, что он вообще ни за что не отвечает.
Юрьев спрашивает:
– Как это вы ни за что не отвечаете?
– Да так, воспитанники очень плохо настроены. Могут быть всякие эксцессы. У них ведь и оружие есть.
– А почему же они так настроены плохо? Не вы ли их так настроили?
– Мне нужно настраивать? Они и так понимают, чем тут пахнет. Вы думаете, они не знают? Они всё знают!
– Что именно знают?
– Они знают, что их ждёт, – говорит выразительно заведующий и ещё выразительнее отворачивается к окну, показывая этим, что даже наш вид ничего хорошего не обещает для воспитанников.
Витька шепчет мне на ухо:
– Вот гад, вот гад!..
– Молчи, Витька! – говорю я. – Какие бы здесь эксцессы ни произошли, отвечать за них всё равно будете вы, независимо от того, произойдут ли они до сдачи или после сдачи. Впрочем, я тоже прошу о возможно скорейшем окончании всех формальностей.
Мы решаем, что сдача должна произойти завтра, в два часа дня. Весь персонал – одних воспитателей сорок человек – объявляется уволенным и в течение трёх дней должен освободить квартиры. Для передачи инвентаря назначается дополнительный срок в пять дней.
– А когда прибудет ваш
