Город Градов и другие повести - Андрей Платонович Платонов

На войне Паршин чувствовал себя свободно и страха смерти не ощущал. Его сердце было переполнено жизненным чувством, и сознание занято вымыслом, и это его свойство служило ему как бы заградительным огнем против переживания опасности. Смерти некуда было вместиться в его заполненное, напряженное своим счастьем существо.

Четыре раза он был ранен. Четыре раза врывалась к нему в тело сталь, но не уживалась там, и моряк четыре раза оживал вновь без следа смерти. Из этого Паршин убедился, что он обязательно уцелеет до конца войны и увидит нашу победу. У него была еще мечта – самому, лично, в рукопашную сразиться с последним гадом на свете. Он полагал, что последний гад есть Гитлер, и поскольку Гитлер по военному званию ефрейтор, а Паршин к концу войны тоже успеет дослужиться до звания старшины или ефрейтора, то это будет битва двух мировых ефрейторов. Все дезертиры войны соберутся тогда на то поле последнего сражения, и они будут глядеть на двух бойцов с захватывающим интересом. Так мечтал Паршин, потому что его голова никогда не могла быть пустой и не нуждалась в отдыхе.

Политрук Фильченко смотрел сейчас на скорчившегося от прохлады, но улыбающегося в неизвестном сновидении Паршина.

– Жалко вас всех, чертей! – сказал политрук вслух. – Что ж! Если мы погибнем, другие люди родятся, и не хуже нас. Была бы родина, родное место, где могут рожаться люди…

Фильченко представлял себе родину как поле, где растут люди, похожие на разноцветные цветы, и нет среди них ни одного, в точности похожего на другой; поэтому он не мог ни понять смерти, ни примириться с ней. Смерть всегда уничтожает то, что лишь однажды существует, чего не было никогда и не повторится во веки веков. И скорбь о погибшем человеке не может быть утешена. Ради того он и стоял здесь, – ради того, чтобы остановить смерть, чтобы люди не узнали неутешимого горя. Но он не знал еще, он не испытал, как нужно встретить и пережить смерть самому, как нужно умереть, чтобы сама смерть обессилела, встретив его…

Политрук оглянулся. К насыпи, к их позиции мчалась машина. Где-то далеко ударила залпом батарея врага; ей ответили из Севастополя. Начинался рабочий день войны. Солнце светило с вершины высот; нежный свет медленно распространялся по травам, по кустарникам, по городу и морю, – чтобы все продолжало жить. Пора было поднимать людей.

Моряки встали с земли, кряхтя, сопя, бормоча разные слова, и стали очищать одежду от сора и травы.

– Разобрать оружие и боеприпасы по рукам! – приказал Фильченко.

Моряки разобрали по рукам доставленное ночью оружие и снаряжение – винтовки, патроны, гранаты, бутылки с зажигательной смесью – и приладили их к себе; некоторые же оставили свои старые винтовки, как более привычные. Цибулько откатил в сторону новый пулемет и сел за его настройку в работу.

Старший батальонный комиссар Лукьянов подъехал на машине. Краснофлотцы выстроились.

– Здравствуйте, товарищи! – поздоровался комиссар. Моряки ответили. Лукьянов поглядел в их лица и помолчал. – Резервы подойдут позже, – сказал комиссар, – они выгрузились ночью и сейчас снаряжаются. Вы сейчас ударные отряды авангарда. Позади вас – рубеж с нашей пехотой. Ожидается танковая атака врага. Сумеете сдержать, товарищи? Сумеете не пропустить врага к Севастополю?

– Как-нибудь, товарищ старший батальонный комиссар! – ответил Паршин.

Комиссар строго поглядел на Паршина; однако он увидел, что за шутливыми словами краснофлотца было серьезное намерение, и комиссар воздержался от осуждения краснофлотца.

– Надо сдержать и раскрошить врага! – произнес комиссар. – Позади нас Севастополь, а впереди – вся наша большая вечная Родина. Враг, как волосяной червь, лезет в глубь нашей земли, без которой нам нет жизни, – так рассечем врага здесь огнем! Будем драться, как спокон веку дрались русские – до последнего человека, а последний человек – до последней капли крови и до последнего дыхания!

Комиссар поговорил еще отдельно с политруком Фильченко, сказал ему нужные сведения и сообщил инструкцию командования, а затем предложил краснофлотцам хорошо и надолго покушать.

– Еда есть великое оружие солдата! – сказал комиссар Лукьянов на прощание и уехал, забрав две старые, смененные винтовки.

Краснофлотцы взялись за пшеничный хлеб, за колбасу и консервы.

– После такой еды землю пахать хорошо! – выразил свое мнение Цибулько. – Целину можно легко поднять, и не уморишься!

– Щей не хватает, – сказал Одинцов, – и горячей говядины.

– Сейчас удобно было бы газу в сердце дать: водочки выпить, – пожалел Паршин.

– Обойдешься: сейчас не свадьба будет, – осудил Паршина Красносельский.

– Ишь ты! – засмеялся Паршин. – Он обо мне заботится… Ну ладно, вино не в бессрочный отпуск ушло: после войны я, Ваня, на твоей свадьбе буду гулять и тогда уже жевну из бутылки!

– У нас на Урале не из рюмок пьют и не из бутылок, – пояснил Красносельский. – У нас из ушатов хлебают, у нас не по мелочи кушают…

– Поеду вековать на Урал, – сразу согласился Паршин.

После завтрака Николай Фильченко сказал своим друзьям:

– Товарищи! Наша разведка открыла командованию замысел врага. Сегодня немцы пойдут на штурм Севастополя. Сегодня мы должны доказать, в чем смысл нашей жизни, сегодня мы покажем врагу, что мы одухотворенные люди, что мы одухотворены Лениным и Сталиным, а враги наши – только пустые шкурки от людей, набитые страхом перед тираном Гитлером! Мы их раскрошим, мы протараним отродье тирана! – воскликнул воодушевленный, сияющий силой Николай Фильченко.

– Есть – таранить тирана! – крикнул Паршин.

Фильченко прислушался.

– Приготовиться! – приказал политрук. – По местам!

Морские пехотинцы заняли позиции по откосу шоссе – в окопах и щелях, отрытых стоявшим здесь прежде подразделением.

По ту сторону шоссе, на полынном поле и на скате высоты, где гнездились немцы, сейчас было пусто. Но откуда-то издали доносился ровный, еле слышный шорох, словно шли по песку тысячи детей маленькими ножками.

– Николай, это что? – спросил у Фильченко Цибулько. – Должно быть, новую какую-нибудь заразу придумали фашисты…

– Поглядим! – ответил Фильченко. – Фокус какой-нибудь, на испуг иль на хитрость рассчитывают, а всерьез они думать не могут…

Шорох приближался, он шел со стороны высоты, но склоны ее и полынное поле, прилегающее к взгорью, были по-прежнему пусты.

– А вдруг фашисты теперь невидимыми стали! – сказал Цибулько. – Вдруг они вещество такое изобрели – намазался им и пропал из поля зрения!..

Фильченко резко окоротил бойца:

– Ложись в щель скорей и помирай от страха!

– Да это я так сказал, – произнес Цибулько. – Я подумал – может, тут новая техника какая-нибудь… Техника не виновата: она наука!

– Пускай хоть они видимые, хоть