Впервые замужем - Павел Филиппович Нилин

пленных даже много лучше, чем ели сами. А в свою Западную Германию – называется Феэрге – он ездит каждый год, когда здесь подступает самая жара. У него там, в Германии, два дома. И тут собственный дом. Я при нем, по-настоящему-то если говорить, больше рабочий, чем компаньон. У него в деле два пая, у меня – один… Для чего я вам все это рассказываю, непонятно. А обезьяна, глядите, снова прислушивается. Может, куда-нибудь все это, что я тут болтаю, сообщить хочет? В Освенциме был тоже такой человек, не один, конечно, он был, но я его часто вспоминаю. Из-за него я, понимаешь, тоже чуть в печку не угодил. Тоже из-за моих разговоров.

Всю жизнь я любил поговорить, – печально усмехнулся Борвенков и вздохнул. – И вот, видите, выходит, уже и поговорить не с кем. Ну, ладно, пойдем к Василию Митрофановичу. Вон уже видно ихнюю, как по-нашему, по-русски, сказать, веранду…

В здании госпиталя горел свет, когда мы поднялись на его каменные ступени. В просторном остекленном вестибюле в уютных кожаных креслах сидели ожидающие приема.

К нам вышла темнокожая женщина в белоснежном халате и высоком накрахмаленном чепце. Борк-Борвенков, кивнув на меня, сказал ей что-то на местном языке.

– Главный врач еще занят, – сообщила она по-русски с легким акцентом, с достоинством поклонившись мне. – Василий Митрофанович, безусловно, вас примет, но чуть позднее. – И приложила палец к пухлым коричневым губам. – Очень, извините, трудный случай. А вы пойдемте, – сказала она больному с костылем, сидевшему первым у двери. И, вспомнив, очевидно, что больной не понимает по-русски, перевела эти слова.

– Врачиха, – пояснил мой собеседник. – Двоюродная сестра моей покойной Офы. Виргиния. Одинокая. Умница. Училась во Франции. Потом еще в России, в Советском, одним словом, Союзе. Хотел на ней жениться после смерти Офы. Отклонила. Куда там. Она же образованная. А я кто?

Виргиния еще два раза вышла, приглашая больных. На нас она больше не обращала внимания.

Наконец в вестибюле появился, чуть прихрамывая, мужчина лет, может быть, под шестьдесят, невысокого роста, в очках чуть не во все лицо, в соломенного цвета усах, в зеленом халате, надетом, как пальто, застежка впереди.

– Кто меня спрашивал?

Мой собеседник тотчас же вскочил.

– Вот, Василий Митрофанович, тут из Москвы. Один гражданин. Хотели вас видеть. Вот я их привел. Они тоже, как мы, русский…

Василий Митрофанович протянул мне руку, спросил сухо:

– Здоровы?

– Вполне, – сказал я, несколько задетый странностью вопроса.

– Тогда еще минуточку попрошу вас подождать. Есть некоторая неотложность. – И подошел к больному негру с толсто забинтованной шеей. Заговорил с ним на местном языке. Потом по-русски сказал подошедшей к ним Виргинии: – Отведи его, пожалуйста, в боковушку. Придется его опять положить. Вот здесь давайте присядем, – кивнул он в угол вестибюля, где возле большого торшера стояло два кожаных кресла. – У вас есть ко мне вопросы?

Я сказал, что вопросов нет. Просто я хотел повидать его после всего, что слышал о нем. И пересказал услышанное. Может быть, он еще что-нибудь расскажет о своей, в сущности, необычной деятельности.

– Почему же необычной? Врач при всех условиях врач, – оглядел он меня довольно строго. – Послали нас сюда с женой на четыре года, но пробыли мы значительно больше. Так получилось. А что касается разговоров обо мне, так тут есть нечто от легенды. Кстати, этого охотника, о котором вам пастор рассказывал, не я оперировал. И, если уж на то пошло, его оперировал действительно московский доктор. А мне этот титул присвоили вовсе незаслуженно. В Москве я никогда не работал и не жил. Вероятно, особого значения это не имеет, но, если вы захотите написать, может получиться претенциозно. И неверно. Лучше мы познакомим вас с действительно московским доктором, с тем, кто делал ту операцию. У нас к тому же не один московский доктор, а целых два… Гиня, – повернулся он к Виргинии, – позови, пожалуйста, Горация.

В вестибюль минут пять спустя вошел стройный темнокожий молодой человек с черными курчавыми волосами.

– Вы звали меня, доктор Ермаков?

– Вот это московский доктор, – показал на него Василий Митрофанович. – Они с братом учились и кончили в Москве. А я всего-навсего в Томске. Тут вспоминают, Гораций, как ты в прошлом году оперировал того охотника из Маран-бьё…

– Да, – кивнул Гораций. – К сожалению, не весьма удачная операция. Ему еще придется приехать к нам.

– А девочку ту на дыхательных путях действительно оперировал я, – сказал доктор Ермаков. – И про кондитера с тортом это тоже верно. Чудак такой. И он меня московским доктором называл. Ничего обидного в этом, естественно, нет. Даже лестно. Но, получается, как бы чужую славу присваиваю. В Москве я был всего один раз, нет, извините, два. И жена у меня почти что москвичка: училась в Москве. А под Москвой мы вот с ним, – впервые он будто случайно заметил моего спутника, – крепко побывали в сорок первом, осенью. Точнее, под Можайском. И одинаково нам попало по ногам. Ему, кажется, без серьезных последствий, а я месяцев пять пролежал в Саратове в госпитале. Чересчур способные студенты так прооперировали, до сих пор прихрамываю. Да бог с ними. Не так уж много и прихрамывать осталось. Скоро собираться.

– Куда?

– Ну куда мы все в конце концов собираемся.

Гораций засмеялся.

– Доктор Ермаков, что это? Вы сегодня не в своем, как это, не в своем оптимизме…

– Устал я, – вздохнул доктор Ермаков. – Оперировал сейчас на кишечнике. И у самого живот разболелся. Я вот так же, как и он, потом был ранен в живот, – опять кивнул он на моего спутника. – Только на другом фронте и…

Доктор Ермаков, явно что-то не договорив, внезапно поднялся.

– Извините, я должен опять пройти к больному. Есть еще одна неотложность. Если можете и хотите, подождите меня немного…

Ушел. Потом позвали Горация.

Мы остались в вестибюле вдвоем с моим спутником. Больных больше не было. Их всех развели.

– Вот видели, – сказал мой спутник Иван Алексеевич Борвенков. – На букве «и» наш доктор остановился. Вы заметили: проговорил букву «и», поглядел на меня, хотел еще что-то такое выговорить. Конечно, насчет меня. Насчет того, как, и кто, и за что меня ранил. Я же это хорошо понимаю. Вот он мне и операцию прямо отлично сделал. Боли начисто прекратились. А все равно признавать меня за человека не желает. Просто в упор меня не видит. И в палате после операции я вот так же лежал. Придет, всех нас осмотрит, всех черненьких обласкает, а меня только спросит: «Жалоб нет?» И все. Один раз