Чешские повести и рассказы - Карел Новый
В руках Карла держала новый, совершенно чистый блокнот.
Пони перешел на мелкую рысь, Йозифек добросовестно обучал Малышку расслабляться, и Малышка неуверенно приноравливалась к ритму коня. Йозифек довольно подмигнул мне.
Из гаража, примыкавшего к крытому манежу, выехал грузовик, с надрывным воем расшатавшихся поршней тащивший доверху груженную повозку сена. Малышкин жеребчик два раза попробовал смягчить столкновение, присевший на корточки Йозифек с отчаянным и напряженным лицом приговаривал успокоительное: «Гоп-ля, гоп-ля!», поводья, казалось, звенят как струна, и при третьем сильном подбросе Малышка сделала в воздухе сальто, перевернулась над землей под прямым углом вокруг своей оси, ткнулась головенкой в землю и каким-то неестественным кульбитом упала на спину.
Я упал рядом с ней на колени, бешено колотившееся сердце едва не разрывало грудь. Девочка была смертельно бледна, посиневшие веки плотно сомкнуты, лицо забрызгано отвратительной грязной кашицей из шлака и испражнений. Я выпрямился, безумным, пылающим взглядом разыскивая виновника, чтоб убить его на месте. Так, наверное, выглядит убийца в минутном помрачении чувств; круг зевак медленно расступился, но грузовик с идиотом шофером уже снова скрылся в гараже. В толпе зашумели. Малышка открыла глаза. Малышка смотрела. Малышка была жива. Меня била сильнейшая дрожь, кто-то сунул мне а рот раскуренную сигарету, это привычное действие помогло снять напряжение. Малышка смотрела! Малышка жива. Смотрела отсутствующим взглядом старых склеротических людей, которые уже никого не узнают. В мозгу мелькнуло что-то о переломе позвоночника, до конца дней — калека, лицо Анделы. Успокоившийся конек прядал ушами.
Карла, соскочив со своей бочки, вместе с Йозифеком помчалась к телефону, «скорая помощь» приехала с рекордной оперативностью, привычно суровый шофер-санитар задвинул Малышку внутрь машины, мы с Йозифеком забились в отделение для санитаров. Йозифек, сжавшись на откидном сиденье, будто складной ножик, спрятав голову в ладонях, раскачивался, из стороны в сторону, словно у него ныли зубы, и всхлипывал скупыми мужскими слезами — я не виноват… им это запрещено… они не смеют ездить, когда дети…
Я уткнулся подбородком в окошко шофера, Карла съежилась в заднем углу машины, а Малышка лежала… — нет… не в гробу, не в гробу. В голове галопом проносились бессмысленные, совершенно не относящиеся к делу мысли — будто тучи, гонимые вихрем безумия. Малышка, черепная полость, залитая раскаленной струей свинца, ворота клиники и доктор — молодой, спокойный, невозмутимый армянский еврей с большими волосатыми руками: разденьте ее, сестра, — боже, как она ее разденет, — двинь правой ногой, теперь левой, выбрось руки вперед, разведи в стороны, отведи за спину, подними вверх, вдох, выдох, неуверенные движения Малышки, рука доктора на ее затылке, сурово нагибающая ее голову вниз, другая ощупывает позвоночник, больно, не больно, прыгни, пройди, беги, и раскаленный камень, медленно скатывающийся с моей груди, Йозифек, провонявший конскими запахами пол-больницы, — это ничего, с ней ничего страшного, небольшой шок, неделю пусть не ездит и не занимается спортом, слышишь? — волосатая рука в детских кудряшках, Малышка, притворно отводящая взгляд, — немножко заигралась, комедиантка: фу, противный пони, ты небось ждала, что он с тобой человеческим голосом заговорит, а он вот какую чертовщину выкинул.
Я чуть не обнял его за это нетипическое выпадение из конвейера больничного производства… пожатие сильной руки, спасибо, доктор, счастливо отделались.
Добрая нянечка всучила нам мыло и полотенце, сбежавшие краски вновь появляются на пухлой детской мордашке, и мы уходим, грохоча по тихой больничной лестнице, трое счастливых людей: я, зубастый Йозифек и Карла, лицо которой от перенесенного волнения сделалось тверже и строже.
Йозифек предложил отвезти нас на собственной машине. Посадил Малышку на переднее сиденье, возле себя, и среза́л повороты так, что чуть снова не отправил нас в больницу, счастливый в своей кентавровой душе, что все обошлось так прекрасно. Мы со свистом промчались сквозь прохладный вечер, и Йозифек отклонил приглашение зайти, потому что знал о моих богатых запасах в баре и не был уверен в себе.
И это к счастью, потому что из гостиной донеслись до моего слуха звуки несомненной ссоры. Непростительная небрежность с моей стороны — допустить, чтобы две женщины-экстремистки остались на некоторое время в одиночестве, потому что Ярмила, видно, единственное существо на свете, способное спровоцировать пусть пассивное, слезливое, но все-таки сопротивление Анделы.
Ярмила, сидя в кресле, тряслась в приступе истерического хохота и явно была «на взводе».
«Дьявол, — хохотала она как идиотка, — дьявол уходит аки лев рыкающий, ища, кого бы проглотить».
Цитата, включая и деепричастный оборот, очевидно, запала ей в память еще с тех времен, когда ее набожные родители были способны заставить дочку пойти в костел. Сама она уже проглотила все, так сказать, содержимое бутылки «Тисавелли» и икала через регулярные промежутки.
Андела лежала на кушетке, лицо ее было трагически закрыто обеими руками.
— Дорогой дядюшка. — Ярмила окинула меня пьяным взглядом. — Мой дорогой, чудесный дядюшка, разводись, бери развод, слышишь? Это ведь просто невозможно, тут без психиатра не обойдешься.
— Заткнись, — сказал я, заставляя себя рассердиться.
— Она спятила. Тотально. Поссорилась с Лойзой. Оставь ее и иди ляг, — сказал я Анделе и погладил ее обнаженную руку.
С неожиданной энергией она изменила своему основному принципиально горизонтальному положению и, обняв меня за плечи, уткнулась мокрым от слез лицом мне в шею.
— Я знаю, знаю, — рыдала она в ворот моей рубахи, как будто еще с утра хотела умножить ряды неудачливых самоубийц, хотя я был убежден, что она вообще ничего не знает — речь может идти только о большей или меньшей степени незнания.
Ярмила грубо разняла нас.
Брызнула мне в лицо струйкой слюны, приблизив лицо, обезображенное пьяной яростью.
— Ну и можешь гнить тут, ты, воспитанный импотент, — можешь гнить в свое удовольствие! Или разводись! Глядишь, нацком и выделит тебе невесту. Мне все равно.
— Заткнись, — повторил я нарочно тем голосом, тон которого обещал примерную взбучку.
Она швырнула в меня мерзкой подделкой под китайскую вазу, уцелевшей еще с остравских времен. Я расценил это как первый конструктивный поступок в ее расстроенной жизни.
Ваза попала в ногу старому Валашеку, который принес мне обещанные билеты в кино на среду, поскольку сегодняшний сеанс я ему уже испортил своим отсутствием. Валашек подскочил и, прихрамывая, ретировался в трактир с потрясающей новостью, что отношения в моей семье не только странные, но и опасные для жизни.
Я влепил Ярмиле несколько увесистых пощечин с жалким сознанием того, что не могу даже рассердиться как следует. Она сникла.
— А ты чего тут делаешь? — напустился я на Малышку. Это было уже слишком. Девчонка стояла
