Путь Абая. Книга I - Мухтар Омарханович Ауэзов
Довольный, что остался один, Абай пустил коня неторопливым, спокойным шагом. Сегодня он вступил в спор с одним из близких людей своей семьи. Вновь проворачивая в голове недавний разговор с Такежаном, Абай свои слова - «волчонок следует за волком, потому что тот его умнее» - нашел вполне уместными. Разве не легче всегда - следовать проторенными путями, сбившись в дружную стаю? Хищники хорошо понимают это. Но надо ли уподобляться хищникам? Не походить на зверя, всегда, во всех случаях оставаться человеком! Абай был захвачен этой мыслью. Порой течение спокойных, ясных мыслей смешивались с потоком возбужденного сознания, возвращавшего его к столь неожиданной, необычной и странной встрече с Тогжан. И ее облик всплывал перед его глазами, словно молчаливый, мощный призыв оставаться в этой жизни благородным, достойным во всем. Словно она взяла его за руку и повела по пути безгрешной любви, душевного милосердия, увлекла к благим поступкам и помыслам - к прекрасному миру добра и красоты. Занятый этими мыслями-грезами, Абай не заметил, как доехал до Баканаса.
Узнав от Абая, что аулы покойного Божея откочевали наконец к своим джайлау, Зере и Улжан срочно послали к Кунанбаю нарочного, со словами: «Траурный аул расположился недалеко. Нам уже медлить не стоит - и так стыдно смотреть в глаза родичам. Надо посетить очаг покойного, помолиться на жаназа за упокой его души. Как думает насчет этого Кунанбай?»
Кунанбай, казалось, только этого и ждал. Он решился быстро. В ту же ночь он с Кунке и десятью старейшинами и их джигитами приехал в Баканас. Все двадцать аулов, расположенных там, стали спешно запасать кумыс, отбирать скот для жертвоприношений. Каждый аул, по своим возможностям, забивал скотину, колол овец и ягнят, а в некоторых аулах мясо сразу и отваривали.
Большой дом выделил три двойных саба кумыса, одну откормленную яловую кобылицу, одного стригунка, а Зере и Ул-жан, от себя отдельно, предназначили на жертвоприношение еще и верблюда.
К полудню большая толпа всадников, в самую жару, двинулась, запылила по степи в сторону Жанибека. Около сорока мужчин и тридцати женщин, одетых в траур, составили главную группу. Молодежь тоже поехала, среди молодежной толпы верховых были сыновья Кунанбая - Такежан, Абай, Оспан.
Зере и Улжан поехали в повозке, с ними села пожилая байбише по имени Сары-апа. Предусмотрительный Кунанбай отправил их намного раньше остальных. Когда арба была примерно на полпути к Жанибеку, тронулся в путь основной траурный отряд.
Кунанбая сопровождали братья - Майбасар, Жакип, названый брат Изгутты, а также самые близкие родственники и старшины родов, аксакалы и карасакалы. Отдельно, тесной группой, ехали женщины, среди них - старшая жена Кунанбая Кунке, младшая жена Айгыз, жены братьев и родственников. Была пожилая тетушка Калика, была и старуха Таншолпан.
Вслед за первой толпой всадников, во главе с Кунанбаем, продвигались другие группы, далеко растянувшись по пыльной дороге.
Остановившись недалеко от траурного аула, прибывшие на поминки сосредоточились за вершиной холма, - затем все одновременно, издав громкий клич скорби, с плачем и воем понеслись вниз по склону.
По старому обычаю надо было, чтобы приехавшие на поминки влетали в аул умершего на всем скаку с криком: «Ойбай, бауырым! Родной мой!» Первыми вопль должны издать старшие, остальные - подхватывать и повторять за ними. Когда Кунанбай с криками и плачем поскакал вперед, все прибывшие с ним ринулись следом, присоединив свой многоголосый вопль.
Абай оказался в срединной группе. Рядом и вокруг скакали его старший брат Кудайберды, сын Кунке, атшабар Жумагул, Жорга-Жумабай, Такежан...
- Ойбай, бауырым!
- Агаке-е-ем!
- Аскар белим!
«Родной наш, старший брат, опора ты наша» - означали эти протяжные крики, перемежающиеся со стонами и громкими рыданиями.
Атшабар Жумагул и брат Такежан скакали близко от Абая, оба они раскачивались из стороны в сторону в седлах, словно в полном изнеможении горя, оба рыдали, прижимая ладони к лицу, и казались близкими к безумию, задавленные горем. Но с седла, с близкого расстояния, Абаю было видно, что эти двое явно притворяются.
Сам Абай тоже кричал и плакал на всем скаку, но крики и плач его были от сердца, он сильно скорбел по Божею. Рядом скакал брат Кудайберды - и он тоже кричал и плакал, и плач его также был искренним. Абаю всегда был близок этот брат, а сейчас он особенно ощутил эту близость с Кудайберды. Абай решил держаться его и делать все так, как делает тот. С криками, в грохоте конских копыт, несущаяся толпа верховых вынеслась, словно с гор лавина, на зеленые задворки аула. Вмиг свернула к белой юрте с черной опояской - траурной юрте.
Тут все увидели, что арба Зере уже подъехала к ней, чуть раньше, чем подскакали верховые. Им было видно, как женщины, сойдя с повозки, обнимают встречающих, плачут, прислонившись друг к дружке головами.
Подъезжая к траурной юрте, прибывшие увидели пешую толпу, человек тридцать-сорок, стоявших, согбенно опираясь обеими руками на белые, вычищенные от коры, деревянные посохи. Все они были в траурной одежде, все раскачивались над посохами, словно едва держась на ногах от горя. Абай узнал их - это были родственники покойного и его друзья-соратники - Байдалы, Байсал, Тусип, Караша. Чуть далее также опирались обеими руками на посохи молодые джигиты, также выражающие крайнюю степень изнеможения от горя и скорби. Абай узнал среди них Базаралы, его брата Балагаза. Но подбежали другие молодые джигиты, назначенные встречать гостей, проворно перехватили поводья у прибывших, помогли им сойти с седел и отвели коней в сторону. Похоже, на каждого прибывшего на жаназа поставлено по человеку, чтобы внимательно обслуживать гостя.
Глядя на плачущих, искренне скорбящих Байсала, Байдалы, подъехавший Абай и сам зарыдал. Острая скорбь по Божею пронзила его до самого сердца.
Старших, приехавших на жаназа, после объятий и взаимных приветствий уводили под руки в траурную юрту. Там вдруг громко, многоголосо запричитали женщины. Туда вместе с мужчинами зашел и Абай.
Под шатровым куполом большой юрты трудно было повернуться от тесноты многолюдья, пространство от порога до тора было сплошь занято женщинами, сидящими в тесных рядах. Подперев кулаками свои бока, скорбящие - байбише раскачивались и голосили.
В самой середине плакальщиц находилась вдова Божея с черным платком на голове, громко причитавшая и проливавшая обильные слезы. Ближе к тору, теснясь в кучку, причитали пять девушек. Весь дом был переполнен звуками скорби и горестных стенаний.
Вошедшие мужчины, обходя плачущих женщин, опускались на колени, обнимали их за плечи и
