Мужчина и еще один мужчина - Анри Деберли
Прошло, однако, довольно много времени, прежде чем моряк несколько успокоился.
— Однако, не резон тебе, всё-таки, околевать от этого,—глухо закончил он.—Жрать то тебе нужно. И один ты и двух дней, ведь, не протянешь! — Мой долг,—он подчеркнул это слово с чувством собственного достоинства и на лице его отразилось чувство удовлетворения своим великодушием, — мой долг я знаю прекрасно! И забывать его не умею! Ну и что жевать — у тебя будет! Каждый день! Мясо я тебе буду класть в укромном уголке под камни для начала покажу тебе, куда. Покрою большим суком.
Случайно заболеешь — сломай его. Знать буду. Понял? Надеюсь, будешь в силах сломать его? Что? Попробуешь? Ладно. А я не совсем был в этом уверен!.. Силы то у тебя, как у выкидыша! А теперь на всем прежнем — крест! Слышишь? Помирись с мыслью что меня и на свете не существует, я испарился! И не сметь следить за мной!
Последнюю фразу он произнес с суровой угрозой и остановился:
— Ты меня понял?
— Понял!—покорно вздохнул растерянный Жиль.
— Хорошо понял? На мои условия согласен?
— Да,— тем же скорбным тоном ответил молодой человек.
— Ну, а теперь проваливай, мальчик! Всего лучшего!..
Оба нисколько минут еще постояли на лужайке, затем моряк первый повернулся к хижине и громко захлопнул за собой её дверь.
Спотыкаясь на каждом шагу, шатаясь и упорно глядя в землю, ничего не замечая кругом, поплелся Жиль с лужайки. В понуренной голове его было пусто и ощущалась лишь какая-то неприятная тяжесть. Как ни усиливался он уяснить себе смысл только что выслушанных резких и обидных слов, ни одной мысли, которая могла бы рассеять эту тяжесть, не приходило в его ошеломленный мозг. Вспоминались отдельные выражения, обрывки фраз и, главным образом, тон, которым они были сказаны.
Несмотря на то, что день был облачный и свет, поэтому, рассеянный, жара стояла невыносимая. Она предвещала приближение одной из тех страшных гроз с тропическим ливнем, которые с некоторых пор, почти ежедневно бурно проносились над островом, вызывая буйную растительность, взамен опустошений, причиняемых ураганом.
На полдороге к своей дикой берлоге, в которой отныне он обречен на полное одиночество, Жиль, до сих пор шедший, как автомат, вдруг почувствовал сильную усталость. Недалеко была пальмовая роща, там он и растянулся под сводом пышных перистыхлистьев, где не было ни малейшего движения воздуха недвижно дремали тёмно-зелёные ветви, не было слышно ни щебетанья птиц, ни даже жужжанья насекомых. Душная мертвая тишина стояла в этом зелёном полумраке.
„Словно в зеленом гробу!“—пронеслось у Жиля, когда он снова получил способность реагировать и. окружающее. Но эти два слова показались ему странным совпадением Он старался понять их смысл шептал их про себя, раздумывал о них, как человек очнувшийся от глубокого обморока от первых слогов, дошедших до его сознания. „Зеленом... зеленом... гробу... гробу.“... Не была ли, на самом деле, эта скала ожидающей его отверстой могилой?..
Из груди его вырвался глухой стон и на глазах навернулись слезы.
Его беспомощное положение, до сих пор бывшее лишь отвлеченным представлением, становилось реальным фактом... Вся его понуренная, удрученная горем, поза, горькая складка у рта ничего не напоминала прежнегоцветущего и жизнерадостного Жиля в лучшую пору жизни, каким он был только что утром. Несколько обидных фраз, сорвавшихся с уст товарища, он повторял бессознательно и, вдумываясь в них, находил, что смысл их вполне определенен и сомневаться, что угрозы свои, высказанные таким подчеркнутым тоном, он приведет в исполнение, нельзя было никак. По мере того, как услужливая память восстанавливала перед ним мельчайшие подробности происшедшей сцены, и он припоминал все новые выражения Виктора, он начал разбираться в их деталях и осмысливать их мелкие оттенки.
И вдруг перед Жилем встал тягостный и обидный вопрос: „Что я ему ответил? Что я ему сказал на то-то, или на это?“
Напрасно искал он ответа, напрасно напрягал память.
„Я молчал, как дерево, а, ведь, самое пустяковое возражение мое могло бы спасти положение, пусть усилило бы его гнев, пусть на самый худой конец, вызвало бы насилие с его стороны, не в первый раз это было… и в результате я заставил бы его, всё-таки, уступить, сдаться...“
Собственная слабость и нерешительность на мгновение показались ему гнусным, отвратительным, презренным.
Но через несколько мгновений он уже, пожимая плечами, старался убедить себя:
„А что бы такое я мог возразить ему?“—безнадёжно вздыхал он. Какими пустыми и незначительными, какими неубедительными должны, на самом деле, показаться Виктору все его доводы? По его тону, жестам, выражению лица Жиль чувствовал, что в этот раз он говорил с ним так впервые, что в том совершился какой-то глубокий переворот, в нем созрело какое-то твердое, выношенное в одиночестве решение. Было что то, но что именно, Жиль всё-таки понять не мог.
Слезы несколько облегчили его горе, несомненно, сильное, но не глубокое. Его тревожило, главным образом, неизвестное будущее, казавшееся ему как-то особенно мрачным. Сосредоточиться на нем, однако, он не мог, не мог осмыслить глубину своего несчастия.
Первый приступ отчаяния длился довольно долго.
Ничего отрадного в его мысли не мог внести Душный полумрак, царивший под пологом из листьев и ветвей, под которым он лежал.
Жиль даже не слышал его шагов, не видел его, но каким-то внутренним чутьем вдруг понял, что Виктор прошел мимо. Вскочив на ноги, и раздвинув ветви молодой человек, действительно, увидел его в несколько сот шагов от себя. Шел он, видимо, из пещеры. На плече он нес скатанную в трубку шкуру в свободной руке — палку с несколькими кускамикоры и двумя кувшинами.
Сердце у Жиля остановилось. Он понял, что тот с вещами перебирается в хижину. Еле сдержался он, чтобы с ревом, как безумный, не броситься из своей зеленой засады по следам друга и не умолять его о прощении. Вид моряка был решителен шел он быстро, и у Жиля не хватило духу. В горьком сознании своего бессилия он потащился в пещеру.
Трудно описать его состояние духа в следующие за разрывом дни!
Как паразитное растение не может существовать без мощного ствола дерева, около которого оно тесно обвивается, и соками которого живет, так и на редкость слабый и ни к чему неприспособленный, по характеру крайне привязчивый Жиль чувствовал решительно во всем громадное лишение без своего мужественного друга. Стоит лишь представить себе
