Сююмбика - Ольга Ефимовна Иванова

Вдовая княгиня и её фаворит опасались утерять московский трон, во всём виделась угроза их владычеству. Великий князь Иван был совсем мал, а князья-удельщики плели заговоры, замышляли перевороты. О том день и ночь нашёптывал Елене любимец Овчина-Телепнёв, и Глинская отдавала приказы. Сначала бросили в тюрьму князя Юрия Дмитровского, следом нацелились на самого Андрея Старицкого. В сложившейся обстановке московскому правительству было не до Казани, но вовремя вспомнили о сосланном Шах-Али. Ему разом возвратили все привилегии и милости, и в декабре 1535 года привезли вместе с женой на великокняжеский приём. Надолго запомнилось хану то посещение московских теремов, как и сам великий князь Иван, ныне уже повзрослевший.

В тот день пятилетний Иван IV, ожидая прихода касимовца, восседал на троне своего отца и болтал не достающими до пола ножками. Хану от самых дверей бросились в глаза эти ярко-красные сафьяновые сапожки. «В ноги, – твердил он себе, – сейчас же броситься в ноги!» Он почти не видел бояр, толпившихся у трона, их высокомерных лиц, с брезгливостью глядевших на исхудавшего касимовца. Зато красивое холёное лицо великой княгини привлекло его взгляд. Глинская в одеждах из золочёной парчи, опушённой чёрным соболем, восседала рядом с великим князем и незаметно рукой пыталась утихомирить расшалившегося сына. Но мальчик не слушал матушки, крутился и строил рожицы Овчине-Телепнёву. Шах-Али с порога бросился на пол, пополз к трону, громко благодарил, плакал и клялся в вечной верности. Малолетний Иван Васильевич с недоумением взирал на касимовца, но вскоре, приняв всё за игру, соскочил с золочёного сиденья. Не успели его удержать ни матушка-регентша, ни бояре-воспитатели, как дитя ударило челом перед опальным ханом, да и назвал себя холопом. Великая княгиня в изнеможении упала назад в высокое кресло трона, бояре кинулись ловить проказника-князя. И кто при этом напугался сим происшествием, могущим иметь неприятные последствия, а кто затаил улыбку.

Не до смеха было и Шах-Али, не всё ли равно, как поступит малолетний великий князь, – поклонится ли, пнёт ногой, лишь бы не лишал его своих милостей. И хану объявили, что отдают ему трон Казани. Несколько дней провёл в столице Шах-Али, ожидал, когда его пошлют на берега Итиля. Но прилетели вести нежданные, что воцарился в городе крымец Сафа-Гирей, и отступил Шах-Али. Московское правительство, занятое внутренней борьбой, не пожелало оспорить права касимовца и возвратило его в мещерский удел. Хан, памятуя о недавнем жестоком наказании, довольствовался и этим. Ещё долгие десять лет он ожидал, и ожидание его оканчивалось здесь, на раскисающих под весенним солнцем дорогах Казанского ханства. Оставался лишь день до въезда в столицу правителем, где гордые казанцы вновь поклонятся ему.

Глава 21

В просыпающемся от зимней спячки Сарайчике Сафа-Гирей переживал трудное для него время. Беклярибек Юсуф хоть и принял хана-изгнанника в своей столице, но недвусмысленно дал понять, что делает это только ради дочери. В своём недоброжелательстве Юсуф зашёл так далеко, что не позволил Сафа-Гирею увидеться с Сююмбикой. Но к остальным жёнам и наложницам хана допустили беспрепятственно.

По приказу повелителя ногайцев семью Сафа-Гирея поселили в старом крыле дворца. Прислужницам и евнухам пришлось немало потрудиться, чтобы придать жилью сносный вид, но взор Гирея с презрением окидывал отсыревшие стены и расколотую мозаику. На холодной лестнице он разглядел притаившуюся в углах старую паутину, такая же неуютная влажность ожидала его в тёмных коридорах. Евнухи распахнули двери отведённых ему покоев, там господина ожидали женщины гарема, они кинулись к нему навстречу, кланялись, целовали руки. Он видел: ждали хороших вестей, но ему нечем было порадовать их, и оттого раздражение поселилось в сердце. Сафа-Гирей выслушивал восклицания женщин с отстранённым равнодушием, скользил взглядом по их старательно накрашенным лицам. Они принарядились, готовясь к встрече с повелителем, но яркие одежды среди убогой обстановки выглядели нелепо. Он отправил их прочь, всех, кроме Фирузы. Русская бика стояла позади остальных, время от времени покашливая в платок. Сафа подозвал её к себе, заглянул в светлые глаза:

– Фируза, ты похудела.

Она виновато опустила золотистую голову:

– Это от болезни, повелитель, но она пройдёт.

– А где поселили ханум? – голос Сафы дрогнул, и Фируза потупилась, пряча глаза. Радостный блеск во взоре угас, словно его и не было. Бика молчала, и хану пришлось требовательной рукой заставить её взглянуть на него.

– Где этот упрямый старик прячет свою дочь?! Не может быть, чтобы и вам не позволяли видеться с нею.

– Ханум была больна, – негромко отвечала Фируза, – в последнее время к ней допускали только лекарей. Беклярибек хранит её от лишних тягот. Он считает, что женщины хана Сафы могут принести беспокойство его дочери. Ногайский повелитель так любит её.

Гирей стиснул зубы, отошёл к окну, чтобы не выдать истинных чувств перед младшей женой:

– Ступай к другим, Фируза, я хочу побыть один.

Он прошёлся по комнате, в которой ему предстояло жить долгие дни, пока ногайский беклярибек сменит гнев на милость. Он мог бы покинуть Сарайчик, забрав свой гарем, но оставить здесь Сююмбику! Нет! Казалось, ломалась вся стройная линия жизни и судьбы без неё, дарованной ему Небом и Всевышним. Она стала его звездой, счастливым талисманом, женщиной, рядом с которой мужчина ощущает себя правителем. Одна она была достойна восседать на казанском троне, женщина, отмеченная его любовью. И Сююмбика не могла позабыть горячих чувств, связывающих их, а значит, следовало со смирением ожидать, когда она пожелает увидеть его. В тот день ханум легко сломит упрямство беклярибека, недаром она – дочь Юсуфа. Сююмбика не может быть счастлива в этом неуютном дворце. «Она скучает по роскоши казанских чертог, – думал Сафа-Гирей. – Сарайчик так непригляден, в нём едва ли насчитается с десяток богатых домов. А дворец похож на развалины, будто только вчера грозный Тимур прошёлся с мечом по этим местам». О! Как далеко Сарайчику до блистательного великолепия Казани или роскошного, утопающего в зелени цветущих садов Бахчисарая! Нет, Сююмбика не может не скучать по Казани, и она призовёт его, Сафу, и потребует вернуть ханство. А он сделает это, как только окажется в его руках непобедимая конница ногайцев.

Хан остановился у узкого стрельчатого окна, глядел на город, и понимал, что не сможет долго выдержать в этом степном пристанище, утерявшем былое могущество и значимость караванного центра. Здесь когда-то проходил Великий шёлковый путь, богатые караван-сараи были полны людей, ревели верблюды, шумели базары. Карающий меч Тимура прервал реки торговых путей, превратил их в скудный ручей. Какой караван-баши теперь отважится пройти через Сарайчик? Лишь безумцы способны на это, но находятся