Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая
Он замолчал, понимая: дыхания не хватит перечислить все то, что он совершил, пока Логи-Хакон еще не родился на свет.
Видя по лицу хозяина, что тот и правда успокоился, Логи-Хакон сел на прежнее место. Его замкнутый вид не выражал желания продолжать беседу, и Свенгельд уже хотел предложить ему пойти в гостевой дом отдохнуть, но им помогло появление боярина Житины – близкого к князю Володиславу человека.
– Князь кланяется. – Житина почтительно поклонился Свенгельду и кивнул Соколине, двинув бровью, дескать, и тебя не забыли. – Велел спросить, по добру ли доехал Якун Улебович, и просит его пожаловать на пир к нам в Коростень.
– Уже проведал! – хмыкнул Свенгельд, впрочем, без удивления. Не только он наблюдал за происходящим в Коростене, но и древлянский князь не менее внимательно наблюдал за ним. – Что же – пойдешь?
Он взглянул на Логи-Хакона, и тот уверенно кивнул, потом посмотрел на Житину:
– Передай поклон и благодарность князю Володиславу. Я буду рад видеть и его, и мою племянницу, молодую княгиню Предславу, и прочих его домочадцев.
* * *
Благодаря этому приглашению дальнейшая беседа пошла мирно.
– Ты сказал – племянницу? – повторила Соколина, когда Житина удалился. – Княгиня Предслава – твоя племянница?
По годам Логи-Хакон скорее годился быть старшим братом ее подруги, а мысль об их близком родстве дошла до нее только сейчас.
– Ну да. Ее мать, княгиня Мальфрид, была самым старшим ребенком у нашей матери, королевы Сванхейд, а я – одним из последних.
– Но она не знает тебя! – Соколина видела, что явление Логи-Хакона над рекой удивило Предславу не меньше, чем ее саму.
– И я ее не знаю. Она ведь родилась в Киеве и никогда не бывала на Волхове, а я бывал в Киеве всего два раза, но в то время она уже вышла замуж и уехала.
– А кто твоя жена? – полюбопытствовала Соколина, которой, как уже заметил Логи-Хакон, в этом доме вообще предоставили слишком много воли.
Она разговаривала так уверенно и свободно, будто была воеводой, а не девицей, пусть и хозяйской дочерью.
– У меня нет жены, – сдержанно ответил Логи-Хакон и слегка поджал губы, намекая на нежелание говорить об этом.
В глазах Логи-Хакона, устремленных на Соколину, читался сходный вопрос. Девушка уже несколько лет как вошла в возраст, годный для замужества, и странно было видеть, что воевода держит при себе такую дочь, здоровую и крепкую, богами предназначенную для материнства.
– Если ты думал найти себе жену здесь, – словно угадал его мысли Свенгельд, – то сразу забудь об этом!
В голосе его вновь послышался гнев, и Логи-Хакон взглянул на него с удивлением. В душе он досадовал на проницательность старого тролля, не подумав, что до него уже очень многие смотрели на Соколину с теми же мыслями, и не требуется особой проницательности, дабы их угадать.
– Я не собираюсь выдавать ее замуж, – продолжал Свенгельд. – Ни за тебя, ни за кого другого! Может, ты спросишь сначала, кто ее мать? Я скажу тебе – полонянка от войны с уличами, когда мы спровадили к Кощею князя Драгобоя! Вон висит шкура, что я снял с него!
Он ткнул в плащ на стене, широко раскинувший красные крылья со златотканой отделкой, чуть порванный там, где прикалывают застежку. И Логи-Хакон содрогнулся, поняв, что его нелепая догадка оказалась верна: Свенгельд развешивал по стенам дорогие одежды с плеч поверженных знатных недругов, как другие – волчьи, рысьи и медвежьи шкуры.
– Может, спросишь, из какого она была рода? – продолжал старик, хотя на замкнутом лице гостя не отражалось желания что-либо спрашивать. – Я скажу тебе – не знаю! И знать не хочу! Мне никогда до этого не было дела! Ее мать была моя челядинка! А теперь девка занимается хозяйством – это лучше, чем мне на старости лет торговать у кого-то знатную жену для себя и терпеть ее причуды! И пока я жив, моя дочь будет здесь хозяйкой! А когда меня закопают, у нее останется брат, мой сын, тот, что в Киеве! Вот пусть к нему и идут все желающие взять ее в жены. Но только, когда меня закопают.
– Так ты заставил меня… – в негодовании начал Логи-Хакон, но сдержался.
Нет, старый тролль принял его в доме только для того, чтобы оскорбить всеми возможными способами! Заставил его, сына и брата конунгов, принять рог из рук безродной дочери рабыни! То, что Логи-Хакон и сам смотрел на нее с полуосознанным восхищением, теперь только увеличивало досаду. Но кто мог бы догадаться? Эта свобода, уверенность, цветное платье, ожерелье из красных, желтых и сердоликовых бусин, узорные кольца на очелье с серебряной зернью, какие делают в Моравии! Он еще в Киеве слышал беглое упоминание, что у воеводы Мистины есть сестра, но подумал тогда, что она от той же матери!
Но Соколина, которой полагалось бы смутиться, с вызовом смотрела в его раздосадованное лицо. Ей подобало бы стыдиться своего происхождения от пленницы, но она была скорее рада, ибо оно служило ей защитой от навязчивых сватов. Люди высокородные не взяли бы в жены дочь рабыни, людям низкого рода Свенгельд сам ее не отдавал. Пока она хорошо вела хозяйство, Свенгельду не было дела до того, что она любит носиться верхом по берегам Ужа и стрелять из лука в цель, состязаясь с отроками его дружины. Это неопределенное положение, проклятье для многих мужчин, для Соколины обернулось счастьем полной свободы.
Кроме того, Свенгельд просто был к ней привязан. К концу долгой и бурной жизни он пришел, будучи знаком всего с двумя своими детьми. Первым был его сын Мстислав, или Мистина, родившийся от младшей дочери ободритского князя Драговита. Этим родством Свенгельд гордился и за жену, взятую когда-то как пленница, принес ее родичам выкуп, благодаря чему брак стал законным. О рождении же Соколины он узнал, когда ей было уже три года: ее мать была в числе прочей добычи отправлена им в Киев, пока сам он еще оставался под Пересеченом. Вернувшись из похода лишь четыре года спустя и вновь вступив во владение своим имуществом, он обнаружил, что оно несколько возросло. Мать девочки, уличанка Владива, была так хороша собой, что Свенгельд ее не забыл и вновь приблизил к себе. Крепкая, крупная, резвая девочка, рожденная ею за время его отсутствия, сразу пришлась ему по сердцу, хоть он и не признавался в этом. Он даже сам дал ей имя – Вальдис[314]. Девочка росла, играя с мальчишками в дружине и уверенно поколачивая
