Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая
– Ну, что? – осведомилась Ведома. – Нравлюсь я тебе?
Она почти не сомневалась в ответе – кому же она не нравилась-то? – и все же сердце замерло.
– Еще как! – Равдан повернулся так, чтобы сидеть к ней лицом, и оперся ладонью о травяную подстилку. – Как обещали, так и дали – самую лучшую девку на свете. Только я раньше не знал, какой она должна быть, а теперь знаю. И ты что же – на самом деле пойдешь со мной? Будешь моей… женой?
Он с трудом выговорил это слово, которое никогда еще раньше даже в мыслях не имело к нему отношения. Чем дольше он смотрел на русалку, тем красивее она ему казалась. Упустить такую никак нельзя!
Даже снова подумал про пояс: хотелось привязать ее к себе покрепче, чтобы не упорхнула.
Ведома помолчала. Что-то в ней хотело ответить «да», но она еще помнила, какое важное решение ей предстоит принять. От этого ее решения зависит судьба земли смолян, а может, и более того.
– А ты не побоишься меня женой назвать?
– Я? – Равдан был изумлен, что его подозревают в подобной трусости. – Побоюсь?
– Ты хоть знаешь, кого в реку метнул?
– В реку? – Казалось, он уже обо всем этом забыл. – А! Шиша какого-то не здешнего.
– Это же был князь зоричей, Зорян с Ловати!
– То-то он гордый такой был! – Равдан осмыслил это известие и ухмыльнулся. – А ну и пусть теперь гребет на свою Ловать! Это я перепела белого поймал, мне и обещали русалку в жены! И никакому князю я свою судьбу не отдам!
– Белый… перепел? – Ведома перестала его понимать.
– Ну да. Во ржах. Мы с братом перепелов ловили и белого поймали. А потом… – Равдан нахмурился. – Невестка моя, младшего брата молодуха, стала помирать. Вздумала рожать прямо на полотье, да… не справилась. А брат и говорит: видать, мы не перепела, а русалку поймали. Поди, просит, поговори с ними. Я и поговорил. А русалки сказали: одну мы забрали у вас, другую дадим. Которая на Купалиях лучше всех, та и будет твоя. И мать мне говорит: иди жену искать, а то некому жать.
– Жать?..
– Ну, косить еще.
Ведома помолчала. Совсем не этого она ожидала. Чтобы Ведьма-рагана посылала сына за ней, Сверкеровой наследницей, потому что некому жать? Да что ей жать-то – крапиву в лесу?
В груди пробежал холодок. Уж не обозналась ли она?
– Расскажи еще… как вы живете? – попросила Ведома. – Все расскажи.
В этой просьбе Равдан не увидел ничего особенного: понятно, что русалка не знает обычаев человеческой жизни. И даже, пожалуй, не умеет работать на сенокосе! И он принялся рассказывать: про род Озеричей, про волок, которым они в последние двенадцать лет уже не владеют, хотя путь пролегает прямо мимо дедовых могил, про отца-старейшину и мать-ведунью, про четверых старших братьев и про вилькаев, которые всегда были ему ближе родных.
Особенно его увлек рассказ о матери. Уксиню почитали, и не зря. Эта женщина была совсем небольшого роста, сухощавая, и трудно было поверить, видя ее рядом с пятерыми рослыми сыновьями, что это она их родила. Травничеству и прочим премудростям она научилась от матери, Рамуни. Та славилась знанием зелий и заговоров, а особенно отличилась в самый тяжелый для рода час.
Род из Лиджи был старинным, многочисленным и считался сильным. Платить дань воеводе Хрингу или князю Станиславу он не желал. Тогда те двое пошли на него войной, и голядь была разбита. Женщин, детей и уцелевших мужчин захватили в плен и погнали к Свинческу. В числе пленных была и только что овдовевшая Рамуня с одиннадцатью детьми. Уксиня, на то время новорожденная девочка, еще лежала у материнской груди. Идти было далеко, и ночь застала Хрингову дружину с добычей в пути. Тогда Рамуня подошла к кому-то из Хринговых хирдманов и сказала:
– Здесь рядом в лесу – дом моих родных, откуда я сама. Мы хотим пойти туда переночевать. А утром вернемся.
Вспоминая впоследствии это происшествие, сами хирдманы не могли объяснить, как вышло, что они совершенно спокойно восприняли это заявление и согласно закивали: хорошо, идите. Их будто околдовали, они точно утратили способность понимать, что происходит, пока женщина с одиннадцатью детьми шла к лесу и исчезала за ветвями.
Хватились ее только утром. Варяги чуть не подрались, пытаясь выяснить, кто же из них отпустил в лес двенадцать пленников и почему остальные не помешали. Сошлись на том, что женщина была колдунья, а значит, от нее еще дешево отделались.
Рамуня не совсем обманула: в известном ей месте неподалеку находились маленькие брошенные выселки возле давно заросшей лядины. И женщина с одиннадцатью детьми полгода жила в двух полуразрушенных избах, питаясь травами, кореньями, ягодами, грибами, орехами, рыбой и мелкой дичью, которую ловили силками ее старшие мальчики – тринадцати, двенадцати, десяти лет. Только перед наступлением зимы, опасаясь не справиться, они ушли еще дальше от Свинческа, к самой дальней родне, куда смолянские князья и воеводы еще не добирались. Там Рамуня вырастила почти всех детей, раздала дочерей замуж, и никогда до самой смерти больше за ней не водилось никакой особой силы. В Лиджу так никто и не вернулся, и сожженное селение скоро заросло травой и бузиной[310].
И, как ни удивительно, чем дальше Равдан говорил, тем легче становилось у Ведомы на душе. Ей очень скоро стало ясно, что парень не тот! Это не сын Еглуты! Это сын Краяна из Озеричей и его жены Уксини. Она тоже голядка, вот и все. Мало ли среди смолян таких парней, голядинов по матери?
– И ты… ты не знаешь… Ведьму-рагану? – на всякий случай уточнила она.
– Почему нет? – Равдан повел плечом. – Знаю. Каждый год с ней вижусь. И с прежней, и с новой. С русалками говорить меня Ведьма-рагана выучила. Мой побратим ей сыном приходится.
Вот так вот. Сын Еглуты – его побратим, а не он.
Ведома закусила губу, лихорадочно пытаясь понять, что делать. Не бежать ли отсюда со всех ног?
Но никуда бежать не хотелось. А потом она вдруг расхохоталась.
Затейница-судьба обманула всех! Обманула отца, который хотел выдать дочь за Зоряна ради борьбы с киевскими и волховецкими варягами. Обманула Еглуту, которая хотела видеть ее женой сына ради борьбы со Сверкером. Ей, Ведоме, нужно было сделать выбор. А она не будет его делать! Судьба предложила ей не того, не другого, а третьего! У нее было чувство, будто ее заставляли выбирать между двумя ямами, но в последний
