Княгиня Ольга - Елизавета Алексеевна Дворецкая
В Киеве молодой ладожский ярл не чувствовал себя гостем: у него здесь был собственный двор. Когда лет пять назад умер Лидульв – из последних старых хирдманов Олега Вещего, – оказалось, что у него нет законных наследников. Все знали, что в дружине Лидульва человек десять – его кровные отпрыски от челядинок, но он так и не признал никого из них своим законным сыном и наследником. Поэтому все оставшееся после него добро, включая двор и дружину, получил князь и почти сразу подарил племяннику. Тогда Ингвару была очень нужна поддержка ладожской родни: удалой киевский князь извлек урок из неудачного первого похода на ромеев. В бывшей усадьбе Лидульва Альдин-Ингвар останавливался со своими людьми и товарами по пути из Ладоги в Царьград и обратно.
Своего дядю, Ингвара киевского, Альдин-Ингвар встретил сразу, едва успев сойти с лодьи. Когда на глади Днепра показался приближающийся обоз, тот вышел из скопления клетей, где был занят просмотром дани со своих северных владений, предназначенной на продажу в Романии. Племянник еще издалека увидел знакомую фигуру: невысокую, плечистую. Киевскому князю сейчас было тридцать лет или чуть больше: за время их знакомства на простоватом, но привлекательном лице Ингвара сына Ульва прибавилось морщин и шрамов, а зубов стало еще на два меньше. Рыжеватые волосы он стриг совсем коротко – под шлем, в левом ухе носил хазарскую серебряную серьгу в виде длинной капли, а на шее – варяжский «молот Тора» на узорной цепи. Точно такой же был и у самого Альдин-Ингвара.
Соскочив с лодьи, племянник подошел к дяде и почтительно поклонился. Потом они обнялись. Альдин-Ингвар был выше Ингвара более чем на голову, и на первый взгляд – белокурый, красивый, нарядно одетый – казалось, он куда больше похож на князя. Но только на первый взгляд. За прошедшие годы Ингвар киевский избавился от отроческих замашек, и теперь это был уверенный в себе, своей силе и своей дружине вождь. Каждый взгляд его, каждое движение дышали убежденностью в своем праве повелевать, и этому не мешали ни средний рост, ни простая одежда. Охотником до ромейских шелков он так и не стал, пусть и ходил ради них в несколько дальних походов. Только ради больших пиров княгине удавалось надеть на него хороший кафтан.
– Ну, я уж тебя заждался! – приговаривал Ингвар, похлопывая рослого племянника по плечу и спине. – Думал, без тебя пойдут. Ну, ты как – женился? От молодой жены оторваться не мог? Так сидел бы дома этот год, Ивор бы за нас обоих все продал.
Все знали, что Альдин-Ингвар обручен с внучкой Бьёрна свейского и что около этого времени она должна к нему приехать.
Альдин-Ингвар подавил вздох. Не хотелось начинать долгий рассказ о своих обстоятельствах прямо на причале, среди скрипа лодей и сходен, криков грузчиков, шума ветра, суеты с мешками и бочками.
– Не женился пока, – улыбнулся он. – Видать, еще годок-другой холостой похожу.
Ингвар посмотрел ему в лицо.
– Пойдем. – Он кивнул в сторону длинного ряда клетей. – Или домой сразу?
– Я не спешу.
Альдин-Ингвар махнул рукой своему управителю, чтобы принимался сам сгружать привезенное, и пошел следом за дядей.
Киевскому князю из Волховца, его отцовского наследия, привезли то же, что доставил из Ладоги его племянник: собранные в качестве дани и выменянные у чуди меха, бочки меда, головы воска. Челяди в этот раз никто не привез: обоим было не до походов. Одну треть собранного Тородд, младший брат Ингвара, оставлял себе на содержание дома и дружины в Волховце, две трети отправлял истинному хозяину, и вырученные за них деньги шли на содержание киевской дружины. Это была основная и наиболее важная часть дохода самого Ингвара: дань с Деревляни получал Свенгельд, а поступления с прочих «русских» земель приходилось делить с полянской и русской знатью – то есть «старшей дружиной». Ближнюю же дружину Ингвар содержал в основном за счет привезенного из Волховца, и этого всегда казалось мало.
Ингвар уже второй день осматривал свою долю: пересчитывал, проверял качество выделки шкурок, чистоту меда. При нем суетились старый Стемир – его здешний ключник – и Асгрим Росомаха, человек Тородда, привезший дань. Стемир был последним оставшимся в живых участником еще Олеговых походов на Царьград; к походам он по старости был давно уже не годен, но, как человек опытный и толковый, следил за дружинными средствами.
– Присаживайся. – Ингвар указал племяннику на бочонок, такой же, какой служил сидением ему самому.
Вокруг них висели целые гроздья куньих хвостов, сорочками и полусорочками нанизанных на кольца из ивовых прутьев. Перед тем как сесть, Альдин-Ингвар безотчетно взял одну шкурку, помял в пальцах, понюхал: в ивовой коре дубили… Ничего так, в Серкланде ногату дадут. Можно было бы восхититься количеством будущих ногат, заполнявших одну только эту клеть, но Альдин-Ингвар, сам содержавший дружину, знал, как быстро это все разлетится.
– У тебя тоже бобра мало в этот раз? – спросил Ингвар, приняв от холопа корчагу с квасом.
– Мало, – кивнул Альдин-Ингвар. – Чудь говорит, ушел бобер, повыбили. Куницы да лисицы…
– Да красные девицы… Правда, что ли, по девице начать брать? Ну, а твоя что же? – Ингвар отвлекся от своих забот и вспомнил о делах племянника. – Старый хрен все жмется, не присылает девку? Мы тебя и не ждали в этот год. Жена говорит: точно дома засядет, как женится.
– Моя невеста умерла, – ровным голосом ответил Альдин-Ингвар, знавший, что дядя любит, когда изъясняются просто и ясно. – Этой зимой. И старый Бьёрн конунг тоже. На Адельсё[309] теперь сидят его сыновья Олав и Эйрик, а их оставшиеся дочери – совсем маленькие девочки. Они могли бы подойти твоему сыну, если вы согласитесь ждать десять лет, а вот я уже…
– Да мы сынку уже подобрали! – хмыкнул Ингвар, будто вспомнив что-то смешное. – Не он будет ждать, а его будут ждать! Да, вот не свезло тебе!
