Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт
Мерфин приехал вместе с Керис, которую пригласила леди Филиппа. Заболел граф Уильям, и Филиппа решила, что у него чума. Аббатиса расстроилась. Она думала, чума отступила — за последние шесть недель в Кингсбридже никто не умер.
Выехали немедленно. Однако гонцу потребовалось два дня, чтобы добраться из Эрлкасла до Кингсбриджа, еще два дня они сами потратили на дорогу, так что, не исключено, — граф уже умер или при смерти.
— Единственное, что я смогу сделать, это дать ему маковый настой, чтобы облегчить предсмертную агонию, — говорила целительница по пути.
— Ты делаешь больше, — ответил Мерфин. — Твое присутствие помогает людям. Ты спокойна, уверенна, говоришь понятные больным веши — про опухоли, растерянность и боль — и не пытаешься пустить пыль в глаза умными словами про соки, отчего они еще больше теряются и пугаются. Когда ты рядом, люди чувствуют, что сделано все возможное, а именно это и нужно.
— Надеюсь, ты прав.
А зодчий между тем значительно преуменьшал ее заслуги. Он не раз наблюдал, как монахиня за несколько минут успокаивала истеричных мужчин и женщин, превращая их в разумных людей, способных справиться с тем, что может произойти. Во время эпидемии врожденные способности снискали настоятельнице почти сверхъестественную репутацию. На много миль вокруг знали, что она и ее монахини, рискуя жизнью, продолжают ухаживать за больными, в то время как братья бежали. Ее считали чуть ли не святой.
В замке царило уныние. Слуги выполняли ежедневные обязанности: носили дрова и воду, кормили лошадей, ухаживали за оружием, пекли хлеб и рубили мясо. Писари же, воины, гонцы слонялись без дела, ожидая вестей о больном.
Когда Мерфин и Керис пересекали второй мост, грачи прогалдели издевательское «добро пожаловать». Отец мастера сэр Джеральд всегда утверждал, что является прямым потомком Джека и сына Алины графа Томаса. Осторожно ступая по ведущим в большой зал неровным ступеням, вытоптанным тысячами башмаков, Мостник думал о том, что его предки, возможно, тоже ходили по этим древним камням. Данное обстоятельство было ему интересно, но не важно — в отличие от Ральфа, одержимого возрождением былой фамильной славы.
Керис шла впереди, ее покачивающиеся бедра вызывали у него улыбку. Зодчий огорчался, что не может быть с ней каждый день, но оттого редкие возможности были еще ярче. Вчера после обеда они несколько часов провели на лесной поляне, а рядом, не обращая на них никакого внимания, паслись лошади.
Странные отношения, но и она странная женщина: настоятельница, сомневающаяся в некоторых церковных догматах; прирожденная целительница, отрицающая традиционную медицину; монахиня, не отвергающая возлюбленного. Для нормальных отношений, думал Мерфин, нужно выбирать нормальных женщин.
В зале было полно людей. Кто-то разбрасывал свежую солому, кто-то разжигал огонь, кто-то накрывал стол к обеду, а кто-то просто ждал. У лестницы, ведущей в графские покои, сидела хорошо одетая высокая девушка лет пятнадцати. Она встала и подошла к ним величественной походкой. Мерфин понял, что это дочь леди Филиппы. Ее фигура, как и у матери, напоминала песочные часы.
— Я леди Одила, — несколько высокомерно, точно как Филиппа, представилась она, но красные глаза опухли от слез. — Вы, наверно, мать Керис. Спасибо, что приехали к отцу.
— Я олдермен Кингсбриджа Мерфин Мостник. Как себя чувствует граф Уильям?
— Очень плох, как и оба брата. Мать просит леди настоятельницу немедленно пройти к ним.
— Разумеется, — откликнулась Керис.
Одила пошла вверх по лестнице. Монахиня достала из кошелька льняную тряпку, повязала на лицо и двинулась следом. Мерфин уселся на лавку. Примирившись с редкими моментами близости с Керис, мастер внимательно осмотрел замок, прикидывая, где они будут спать. Видимо, все спали и ели в этом большом зале. Лестница скорее всего вела на верхний этаж, где располагались покои графа и графини. Современные замки имели анфилады спален для хозяев и гостей, но здесь, судя по всему, такой роскоши не было. Значит, они улягутся сегодня ночью здесь на полу, и, чтобы избежать скандала, им останется только спать.
Через какое-то время сверху спустилась леди Филиппа. Мерфину всегда казалось, что она ходит как королева, понимая, что на нее обращены все взоры. Ее горделивую походку лишь подчеркивала привлекательная округлость губ и высокая грудь. Однако сегодня ее обычно чистое лицо пошло пятнами, а глаза покраснели. Модная прическа растрепалась, локоны в прелестном беспорядке выбивались из-под чепца. Зодчий встал и выжидательно посмотрел на хозяйку.
— У моего мужа чума, как я и боялась, у сыновей тоже.
Все вокруг ахнули от ужаса. Это, конечно, может быть последыш эпидемии, а может быть и новая вспышка. Боже сохрани, подумал мастер и спросил:
— Как себя чувствует граф?
Филиппа села на лавку.
— Аббатиса настоем сняла боли. Но говорит, что конец близок.
Они сидели рядом, их колени почти соприкасались. Мерфин чувствовал ее женский магнетизм, хотя графиня была погружена в скорбь, а у него голова кружилась от любви к Керис.
— А сыновья?
Филиппа опустила глаза, сделав вид, что изучает узор золотых и серебряных нитей, вплетенных в синюю ткань платья.
— Так же.
Мерфин тихо посочувствовал:
— Вам очень тяжело, миледи, очень.
Хозяйка устало посмотрела на него.
— А вы не похожи на брата.
Зодчий помнил, что Ральф по-своему, но бешено влюблен в Филиппу уже много лет. Известно ли ей об этом? Бог знает. Однако он сделал хороший выбор. Если хочешь безнадежной любви, лучше выбрать что-нибудь такое особенное.
— Мы с ним очень разные, — уклонился мастер от прямого ответа.
— Я помню вас мальчиками. Вы, хитрец, советовали
